Забытая всеми

Глава девятая

Зато теперь понятно, зачем нужны такие прицелы — бинокль отлично заменяют. Ребёнка я обнаруживаю сразу — он привязан к столбу в центре деревни. И кажется издали, что дитя стоит на вязанке хвороста, который того и гляди поджигать будут. То есть картина типа «беги, спасай». Вот только бежать уже некуда, о чём прицел мне очень хорошо говорит.

— Да, ловушка, — кивает Серёжа, заметив то же, что и я: ребенок мёртв.

— Интересно только, на кого ловушка, — интересуюсь я, старательно давя эмоции, всё-таки тело диктует. — Мы же вроде проданы.

— Ну, или ещё есть кандидаты, — задумчивым голосом сообщает любимый. — Или они не в курсе. Но раз это ловушка, то у них наверняка что-то есть не самое хорошее, потому предлагаю отмигрировать подальше.

— И «растяжку», — добавляю я, оскалившись.

Гранат у нас ещё штук десять из тех, которые некуда деть, вот просто совсем некуда, поэтому на пути нашего отхода появляются неприятности для преследователей. Мне же самой очень интересно — какова конечная цель этого всего действа? В смысле, только ли выжить задача, или возможны ещё какие сюрпризы? Ну а пока мы движемся вперёд, внимательно глядя по курсу, по сторонам и под ноги.

Проходит совсем немного времени, и издали слышится взрыв, за ним сразу же ещё один. Мы переглядываемся — по всему выходит, что за нами идут. Но как неизвестный пока противник понял, что мы вышли из бункера? Вот это непонятно, ну кроме вероятности того, что у Агриппины было что-то вроде «мёртвой руки» и, не получив ответа, это нечто активировало сигнал тревоги. Если так, то живыми попадаться нельзя. В этот миг я ощущаю себя снова Гюрзой, загнав девочку Машу поглубже. И снова взрыв, теперь уже чуть в стороне.

— Загонную охоту напоминает, — комментирует Серёжа, на что я только киваю.

Тут всё понятно — надо убегать. Перейдя на бег, чувствую, что тело к такому явно непривычно, но времени у нас нет, поэтому чередую бег и шаг, а любимый явно подстраивается, поэтому мы наматываем метры, слыша сзади взрыв за взрывом. Учитывая, как поставлены гранаты, могут и разминировать таким образом, крюком там или ещё чем-то, но нам и сигнала достаточно, потому что, несмотря на наше движение, противник приближается. Чем дальше, тем яснее становится — не убежать.

Лес постепенно редеет, скоро опушка. Надеюсь, нас там не ждут, хоть и понимаю, что надежды тщетны. Надо, видимо, выбирать позицию и принимать бой, наверняка последний. Никто не живёт вечно, так что, похоже, приходит час очередной смерти. Интересно, что будет за ней? Не врёт ли сон?

Заметив что-то за деревьями, Серёжа резко поворачивает под прямым углом, утаскивая меня за собой. Дыхание сбивается, но я то бегу, то иду в бессмысленной надежде убежать от противника. Любимый только притормаживает, чтобы оставить ещё один сюрприз, а позади взрывы всё приближаются. Упорные какие… Видать, мы действительно лакомый кус, или же уже на упрямстве идёт, ради мести. Для нас разница небольшая.

Сзади вдруг разгорается бой. Я слышу выстрелы, похоже, пушек, шипящие звуки, похожие на ракетные или огнемётные, на что Серёжа кивает прямо на ходу. Вот почему он рванул через лес: если там бронетехника, то в лесу ей некомфортно. Остаётся только бежать. Тут вдруг раздаётся ещё один взрыв, показывающий чётко: несмотря на встречу с кем-то недружественным, неведомый противник преследования не прекратил, а это уже не очень хорошо, потому как по темпам продвижения — не убежим.

— Ищем позицию, — решает наконец Серёжа как раз в тот момент, когда я открываю рот, чтобы озвучить ровно то же самое.

— Я слева, — предлагаю ему, заметив удобное дерево.

— Давай, — кивает он, а затем коротко обнимает меня. — Выживи!

— И ты выживи, — немного жалобно прошу я его. — Пожалуйста…

Нас прерывает совсем не далеко звучащий взрыв. Если я правильно понимаю — одна из последних ловушек, значит, времени совсем нет. Я залегаю в корнях, хоть это и не совсем правильно, высматривая противника в прицел. Но пока ничего не видно, а сердце щемит тревогой за Серёжу. Усилием воли прогоняю все эмоции, вынимая гранату. В случае обморока или ранения рука разожмётся, и всё. Живой попадать в руки непонятно кого я не хочу. Подозреваю, что смерть моя лёгкой не будет, и тогда, даже если окажусь на той самой полянке, совершенно точно с ума сойду. Всё, мысли прочь, я на войне.

— Вязь, на три часа! — выкрикивает Док. Сейчас мой Серёжа именно Док, а вовсе не простой мальчишка. Мы на войне.

Повернув автомат, вижу, что надвигается что-то чёрное, даже отсюда страшное, но стрелять пока нельзя: у меня в руках не «Вал»[11], а «ксюха», потому надо подпустить поближе. Интересно, откуда у меня страх? Неужели неведомый противник умеет такое? В принципе, по слухам, инфразвуком можно этого добиться, но что-то я боевых иерихонских труб не видела, так и… Господи, что это⁈

Чёрная… штука… похожая на самовар, надвигается из леса. Я открываю огонь, даже не успев задуматься, но, увидев, что на непонятность это никак не влияет, меняю магазин — тут патроны специальные. Передёрнув затвор, открываю огонь как девчонка, на расплав ствола. Гадине непонятной это явно не нравится, и она отвечает, но не в меня. В Серёжу. И вот тут земля уходит у меня из-под ног — он только вскрикнуть коротко успевает, падая чуть ли не скелетом в остатки травы.

Меня затопляет огромное, просто сумасшедшее, непредставимое горе. Я выпрыгиваю из-за дерева, продолжая стрелять, и кричу, кричу от дикой, разрывающей меня боли, не в силах сдержаться. Что-то я, видимо, повреждаю в этой штуке, потому что она взрывается, а я вижу набегающий на меня вал огня и просто разжимаю кулак.

Зачем мне жить, если Серёжи нет? Зачем? Граната падает у моих ног, а я уже горю, воя ещё и от боли, высокотемпературное пламя, получается. Странно, что я могу это понять, но я горю в тот самый момент, когда боль усиливается, разрывая меня на части и унося в небытие. На миг я теряю соображение, но в следующую минуту падаю в зелёную траву на знакомой полянке.

— Серёжа! — я кричу, да, я вою от душевной боли, не в силах пережить его потерю.

— Света, милая, я тут! — обнимают меня такие родные руки. — Родная, я тут, успокойся, любимая…

И я осознаю: мы оба опять умерли, но мы вместе. Всё становится неважным, только бы он был. Только он. И я плачу, не в силах сдержаться.

— Опять вы, — слышу я знакомый голос откуда-то сбоку, но даже не дёргаюсь.

Я не хочу покидать Серёжиных объятий, не хочу перестать чувствовать его. Мне это так сильно надо, что никаких сил нет. Кажется, смерть любимого на моих глазах меня полностью уничтожила, и теперь уже нет резкой, как степной пожар, Гюрзы, а есть только девочка Маша, панически боящаяся остаться без своего Серёжи.

Я понимаю, что произошло, и не хочу понимать этого, я цепляюсь за Серёжу, не в силах ничего сказать. Трясёт меня, при этом где-то внутри сидит тётя Вязь по прозвищу Гюрза и отлично всё понимает, но пробиться ко мне не может, да и не хочет, по большому счёту. Устали мы от войны, да ещё и потеряли друг друга только что.

— Ну хоть на этот раз понятно, кто вы, — продолжает Смерть, а я даже глаза закрываю, потому что испытаний больше не хочу.

— Любимой нехорошо, — поясняет Серёжа. — Можно ли сделать так, чтобы без приключений?

— Совсем без нельзя, — отвечает ему она. — Но жизни вашей никто угрожать не будет. Нашли, видать, вас да признали, так что теперь заберут в Тридевятое, а пока…

— Что «пока»? — дрожащим голосом спрашиваю я, судорожно цепляясь за Серёжу.

— Пока очнётесь вы рядом, — объясняет Смерть. — Ибо разлучать вас нельзя — вмиг обратно прилетите, а этого вам хватит.

— Куда нас теперь? — устало спрашивает её любимый.

— Согласно статусу, — хмыкает она. — Только дров не наломайте сгоряча, а то знаю я вас, царевен. Вон Милалика что устроила… М-да…

— А подробности? — интересуется Серёжа.

— А от вас зависит, — судя по голосу, Смерть улыбается. — Идите уж, заждались вас, судя по всему.

Я хочу спросить, кто нас мог заждаться, но, видимо, ответа не будет. Нужно собраться с силами, и любимый это тоже понимает, потому принимается расспрашивать её. Он тянет время, давая его мне, и я изо всех сил стараюсь успокоиться, что у меня получается не сразу. Но, когда получается, мир вдруг резко меняется.

Я обнаруживаю себя лежащей на траве, рядом вижу ничуть не изменившегося Серёжу. Нам здесь лет десять-двенадцать, причём я определённо из знатных — очень богатое на мне платье, не даёт нормально дышать. Серёжа одет во что-то средневековое, по-моему, но достаточно свободное. Он бросается ко мне, сразу поняв, в чём дело, поэтому ослабляет шнуровку лифа.

— Это кем я стала-то? — удивляюсь я, отчего желание плакать без остановки пропадает. — Поможешь?

— Я тебя, если надо, на руках понесу, — отвечает мне любимый. — Помогу, конечно.

Он очень бережно ставит меня на подгибающиеся ноги и, зайдя сзади, судя по всему, ослабляет ещё и корсет, отчего я могу дышать уже более-менее спокойно. Сделав несколько вдохов, я вцепляюсь в него намертво, по моим ощущениям. Меня сейчас не особо интересует, где мы и что нам предстоит, только Серёжа. И, как говорится, пусть весь мир подождёт.

— Судя по диадеме, ты из высшей аристократии, — сообщает мне Серёжа. — Да и я, похоже, тоже, — добавляет он, обнаружив у себя на голове серебристый обруч. — То есть времена у нас стародавние.

— Никакой свободы воли и сортир в виде вазы, — выдаю я ему первое, что вспоминается.

— Ну, это мы ещё посмотрим, — с угрозой в голосе произносит он.

— Вот вы где! — зло кричит какой-то мужчина, бегом направляясь к нам. Кажется, кого-то будут бить.

Серёжа резко выбрасывает руку вперёд в жесте остановки, и тут незнакомца, бежавшего к нам явно с недобрыми намерениями, просто уносит назад, как от толчка, с глухим звуком ударив о дерево. Любимый несколько ошарашенно осматривает свою руку. Мне тоже интересно, что это такое было, потому что желания кому-нибудь набить лицо я тоже ощущаю. Всё-таки Вязь во мне остаётся — на испуг реакция агрессивная, чего от нас, похоже, не ждут. Стукнутый, кстати, не шевелится, хотя, вроде, дышит.

— Ну что, пошли? — интересуется Серёжа, на что я просто киваю.

Ошиблась я, не лес это, а, скорее, парк. Ну что же, тоже интересно, что мы тут забыли и кто мы такие вообще. Памяти никакой, кроме нашей, не наличествует, больше никто пока не спешит с информацией. Любимый мой от эффекта своей руки несколько ошарашен, но пока молчит, потому что не время сейчас наукой заниматься. Я же чувствую желание кого-нибудь побить. Получается, качели у меня эмоциональные, что после такой смерти неудивительно.

— Выходит, я просто задохнулась? — интересуюсь у Серёжи.

— Не похоже, — качает он головой. — Надо будет тебя попозже осмотреть на предмет психоэмоциональных потрясений.

Это он о том, что я ребёнок, а в старину детей только одним способом воспитывали, и мне этот способ с раннего возраста не нравится. Поэтому, если что, я буду сопротивляться, Серёжа этого так не оставит, и будут трупы. Не скажу, чтобы это меня сильно трогало. Ну будут и будут, сами виноваты. Но вот девочка, которая я, при угрозе этого самого вполне могла. Девочки — они существа хрупкие, пугливые… Хотя конкретная девочка очень хочет кому-нибудь моську подрихтовать, так сказать, спустить пар, потому что за Серёжу испугалась.

— Ваше Высочество! Ваше Высочество! Вы опаздываете! — выскакивает навстречу какая-то дама типа «мегера». — Вас женихи ждут.

— Они уже опоздали, — информирую я её. — Так и передай, кто бы ты ни была.

— Вы пожалеете! — с угрозой высказывается дама, а я уже вижу цель.

— Н-на! — мой кулак впечатывается прямо в крючковатый нос, который предсказуемо хрустит. — Ты мне, самка, угрожать вздумала? Мне? Да я тебя сейчас!

Слова о «Высочестве» прошли мимо пока, сейчас же я чувствую ярость, чуть ли не бешенство. Одновременно с этим вдруг поднимается сильный ветер, заставляя сгибаться деревья, но при этом нас не трогает. То есть он как бы есть, но для нас нет. Загадки, с которыми я разберусь потом, а сейчас я рыча занимаюсь этой мегерой, округлившей глаза в ужасе.

Тут я замечаю ещё одну даму в возрасте, наблюдает за экзекуцией с улыбкой. Понятно, в очередь встала, это хорошо. Теперь бы ещё мужика какого, чтобы и Серёже было чем заняться. Сзади слышится характерный хекающий звук, отчего я понимаю, что и любимому развлечение нашлось. От этого я улыбаюсь, а мегера, которую я сейчас бью, начинает отчаянно визжать, моля о пощаде. От неожиданности я останавливаюсь, сразу же прикоснувшись к Серёже. И вот наблюдавшая доселе за нами дама вдруг становится серьёзной, увидев мой почти рефлекторный жест. Интересно, что бы это всё значило?