Забытая всеми

Царевна Несмеяна

Зовут меня Несмеяной, мне десять лет. Настоящее имя моё уже я и сама не упомню, а зовут так за дело: плачу я много, как на людях не появлюсь — глаза мокрые. Невдомёк людям, отчего я плачу, ведь меня не любит мама. Папа тоже не любит, но с этим я смирилась уже, а вот мама… Всегда жёсткая, неулыбчивая со мной, она предпочитает меня наказывать лично. Слуги-то, когда по папиному приказу, и пожалеть могут, а мама нет.

Любая оплошность, реальная или кажущаяся, оборачивается сильной болью, а потом ещё и нотацией равнодушным, ничего не выражающим голосом, отчего мне больнее в груди втрое. Если бы просто наказывали, то я бы притерпелась, а этот холод и равнодушие меня убивают просто. Я уже готова и сама шагнуть в реку глубокую, да нет мне хода в Навь по воле своей, ведь я царевна. Придётся мне испить свою чашу горькую до дна.

Как могу часто я убегаю, чтобы спрятаться до вечера. До того самого момента, когда придёт опять время боль испытать, но так я хоть несколько часов могу побыть одной, представляя, что все люди умерли. Все немцы, коих во дворце полно, отчего-то желающие сделать мне побольнее. Чем я им не угодила? Что сотворить успела? Неведомо мне сие.

И вот на улице солнышко сияет, да только не для меня, потому как прячусь я в собачьей будке, а псы дворцовые, злющие, меня почему-то охраняют. Как раз в тот самый момент, когда я представляю, что есть на свете где-то настоящая мамочка, которая меня любит, в этой самой будке вдруг обнаруживается девочка из простых, по-моему. Я и не вижу её, только слышу тихий плач, как будто скулит кто-то. Ну разве могу я промолчать?

— Ты кто? — спрашиваю я её, не опасаясь совсем, потому что соглядатай так плакать не будет.

— Какая разница… — тихо говорит она, глядя на меня с ужасом. — Животное я…

— Ты человек, — возражаю я ей, — что бы ни было, ты всё равно человек!

— Тебе больно, — понимает эта девочка, которую я хочу сейчас обнять, чтобы разделить её отчаяние.

Но вместо этого она сама обнимает меня, отчего боль, живущая во мне, вдруг утихает. Я знаю, что это ненадолго, но от облегчения просто не могу сдержать слёз. Мы обнимаемся, а я вдруг понимаю: она же своего имени не знает совсем! А как её называют тогда? Я расспрашиваю её, понимая, что моя жизнь, полная холода и боли, — ещё не самое страшное. Ей намного страшнее живётся, а меня хотя бы кормят. Но вот выход мне подсказывает именно девочка, которая очень похожа на Алёнушку из сказок.

— Можно я тебя Алёнушкой буду называть? — спрашиваю я её, на что получаю кивок и много слёз.

— Я нашла в школе… — она всхлипывает, начиная мне рассказывать сначала совсем другое.

Она у опекунов живёт, но они к ней ещё хуже, чем мама ко мне, поэтому и убегает часто. В школе же уроки с утра до вечера, а потом у опекунов надо работать по дому, так что спит новопоименованная Алёнка совсем немного, поэтому ей очень часто в школе попадает, но она к этому относится очень спокойно, как будто так и должно быть. Так вот, она мне рассказывает, что в школе есть книга с обрядами, и там написано, как можно обратиться к самой Яге, чтобы чего-то небывалого достичь. Тут я задумываюсь, продолжая болтать с нею.

Наверное, виной моя задумчивость, потому что вечером, возвращаясь во дворец, я случайно сворачиваю совсем не туда. Ну, вечером, после ужина, меня обычно… наказывают, но вот сейчас я иначе к этому отношусь — мне Алёнка всё объяснила. Они просто не могут не бить, потому что нелюди все, а моих родителей, верно, заколдовал кто. И теперь это чёрное колдовство нужно отменить, а сделать такое только Яге под силу.

Мне нужно принять своё, но потом не лежать, рыдая, а пробраться в читальню, чтобы найти книгу о чарах колдовских. И вот с такими мыслями я иду, даже не заметив, что не туда свернула. Останавливает меня голос незнакомый, я оглядываюсь и понимаю, что забрела в один из коридоров, куда раньше не хаживала. Кто знает, что со мной сделают, если найдут здесь? Не хочу знать!

— Чары на царской семье держатся хорошо, — произносит кто-то, кого я не вижу. Голос у него спокойный, но какой-то склизкий, мерзкий. — Царевну они почти забили, скоро она будет готова сделать всё, что угодно.

— Всё равно четыре года ждать, раньше не разродится, — хмыкает его собеседница, кого я узнаю — это Варвара, мамина фрейлина, она очень любит меня унижать. — Хотя…

— Можем возраст подкрутить, — тот, первый, явно усмехается. — Минотавр её… Она и пикнуть не успеет.

Варвара хрипло смеётся, а я бегу со всех ног. Я не очень понимаю, о чём они говорили, только чувствую — страшно это, просто запредельно страшно, даже и слов нет, чтобы рассказать, как именно это… Я несусь со всех ног, но попадаюсь не матушке, а батюшке. Брезгливо сморщившийся отец приказывает ближайшему стражнику… Кажется, я сейчас умру.

— Пойдём, царевна, — мягко говорит мне стражник. — Не буду я тебя мучить. Уж не знаю, что нашло на твоего батюшку, да только не по-людски это. Пойдём, покормлю тебя, от же тощая какая…

— Тебя же накажут… — тихо произношу я, потянувшись за рукой, которой он меня гладит.

— Справимся мы, — он будто и не слышит, уводя меня в комнатушку маленькую.

Он кормит меня, гладит и рассказывает сказку о том, как у жестокой королевы родилась маленькая дочка, и была она такой солнечной, что королева сразу стала доброй и ласковой. Поэтому жила малышка в тепле, согревая своим светом всё королевство. Я ещё расспрашиваю о том, что такое «королевство», потому как не очень это мне понятно, а он ласково со мной говорит, а потом протягивает снадобье.

— Выпей, царевна, — предлагает мне стражник. — От него до утра будет картина, будто ты голос криком сорвала, ибо бить тебя царь повелел без жалости, а так с детьми не поступают. И позволишь если…

Он мне ещё то самое место хочет краской специальной раскрасить, чтобы казалось, что до крови посекли и не зажило ничто. Стражник безымянный говорит мне, что тогда в следующий раз просто побоятся насмерть забить и не будут мучить. Получается, он меня спасает… Рискует страшно, ведь его за это могут на кол посадить, а это смерть страшная, окончательная! Он рискует, но всё равно меня спасает… Единственный человек среди нелюдей.

И я рассказываю ему услышанное, а он… Он мне говорит, что нужно к Заступнице идти, хоть я и не понимаю, кто это такая, но запоминаю накрепко, как к ней идти. Вот только цена…

Стражник хорошо поработал, спас меня — увидев кровь на панталонах, матушка наказывать уже не решается, а Варвара оскаливается страшно, но я изо всех сил хриплю и показываю, что ходить не могу, отчего меня оставляют в опочивальне. И это мой шанс, потому что у меня есть ночь на то, чтобы приготовиться к побегу, а на какой-то «дальней тропке», если стражнику верить, меня поймать и возвернуть уже не смогут.

Поэтому я пробираюсь на кухню, молясь Матушке-природе, чтобы не было там никого, но так везти мне, конечно, не может. Впрочем, повариха, увидев ужас в моих глазах, как-то незаметно меняется, молча собирая мне поесть в дорожку. Она всё понимает, я осознаю это, но говорить мне не разрешает, отчего я просто кланяюсь ей до земли.

— Царица наша на сносях, — очень тихо произносит она. — Что бы ты ни задумала, постарайся сюда не возвращаться.

— На сносях… — я понимаю — всё одно к одному, потому что моей судьбы малышке совсем не желаю. Значит, приходит мой час.

Я медленно, таясь, выхожу в ночную тьму, сначала даже не зная, в какую сторону идти, но затем вижу Алёнку. Почему-то в ночной тьме она очень выделяется, сразу уводя меня куда-то в сторону. Странно, что она здесь, но, возможно, что-то случилось?

— Я уж думала во дворец пробираться, — признаётся мне она. — Беда тебя ждёт, царевна, большая беда.

— Я уже поняла, — вздыхаю я в ответ. — Сейчас тропку дальнюю открою и убежать смогу, ведь матушка на сносях, а малышке такого и пожелать не по-людски будет.

— Ты ради сестры… — улыбается она мне. — Вместе пойдём!

Я, даже ещё не поняв, что Алёнка мне сказала, поворачиваюсь куда-то на восток, хлопая в ладоши и требуя открыть путь. Я знаю, что меня сейчас слышат, даже стражника вижу, но он лишь шепчет что-то и поворачивается ко мне спиной, а я, взяв Алёнку за руку, делаю шаг вперёд. Миг — и перед нами дорога торная, а позади марево туманное, и только солнышко к полудню восходит.

— Интересно, — произношу я. — Что стражник шептал?

— Удачи он тебе, царевна, пожелал, — рядом со мной девочка давешняя, только наряд на ней странный какой-то — в полосах весь. — Пойдём…

— Меня там, возможно, смерть ждёт, — качаю я головой. — Ты зачем решилась?

— Я давно умерла, — отвечает она мне. — Всех деток нелюди убили, а я ещё дышу зачем-то…

И такая тоска у неё в голосе, что мне просто хныкательно становится. А дорога перед нами обычная такая, слева поле и справа, тяжёлые колосья колышутся едва заметно под ветерком летним. Мы небыстро идём в пыли, и тишина вокруг такая, что немного даже жутковато становится. Алёнка по сторонам не смотрит, а всё больше под ноги. Она будто боится голову поднять, я же оглядываюсь с любопытством, потому не сразу реагирую, когда всё меняется. Она толкает меня, падая сверху, будто желая защитить, а мы уже не на дороге — липкая грязь вокруг, и что-то бухает громко-громко.

Хочется визжать от ужаса, но я держусь, и, наверное, правильно, потому что грязь вмиг сменяется серым снегом, а меня всю пронизывает холод. Кажется, сотни собак лают где-то передо мной. Я поднимаю голову, наблюдая, как люди, одетые в чёрное, заставляют других людей раздеться и убивают их. Зрелище ещё страшнее предыдущего, отчего сердце моё чуть не останавливается.

— Кто это? Кто? — жалобно спрашиваю я.

— Немцы, — коротко отвечает Алёнка. — Немцы хотят нас всех убить. И убивают.

В этот миг я понимаю: любую цену заплачу, любую, лишь бы эти немцы не коснулись нерождённой ещё сестрёнки! Лишь бы не пришли они в Тридевятое! Я на всё согласна!

И стоит мне только так подумать, как я вдруг оказываюсь в каком-то длинном и узком доме, полном детей. Нас всех бьют чёрными плётками, что-то крича. Плачущая Алёнка покорно начинает раздеваться, и я понимаю: наша очередь пришла. Я так не хочу умирать, не дойдя до цели, но что-то сильно бьёт меня по спине, отчего я падаю наземь. Слышится свист, но в этот момент на меня падает Алёнка, закрыв меня собой от плетей. Она воет от боли, но не сдвигается, не убегает, а в следующее мгновение, непонятно как, мы уже голые лежим в какой-то тёмной камере.

— Живи, царевна, — шепчет мне Алёнка, с силой выталкивая в закрывающиеся двери и…

Я снова оказываюсь на дороге. Вот только её нигде нет, и я понимаю: спасла меня девочка, дважды уже спасла, закрыв собой. От осознания того, что Алёнка погибла, я плачу, что делать мне никто не мешает, а затем медленно встаю на ноги. Делая шаг за шагом, я не смотрю, куда иду, шагаю, пока не упираюсь в печь.

— Ох, малышка, — слышу я полный доброты голос, поднимая взгляд.

— К-кто зде-здесь? — спрашиваю я, оглядевшись.

— Это я, печка, — сообщает мне печь. — Не буду я тебя заставлять пироги печь, сорви яблочко да наземь брось. Приведёт оно тебя к цели твоей.

— Спа-спасибо, — не могу я справиться с дрожью, потому что такого страха не испытывала ещё никогда.

Я понимаю, что скоро придёт моя очередь, потому как цену даже не Яга установила, а таковы правила: ведь я жизнь за жизнь отдать хочу, по крайней мере мне так кажется. Поэтому бросаю яблоко наземь, ступая за ним туда, где ждёт меня избушка на курьих ножках и моя судьба. Хочется мне, чтобы сестрёнка моя нерождённая счастлива была, чтобы мама не допустила нелюдей в царство наше, чтобы однажды люди перестали мучить детей. И ради этого я на всё согласна. Увидев, какими могут быть немцы, я согласна на всё-всё, лишь бы это не случилось.

— Ну заходи, царевна, раз пришла, — смотрит на меня старушка древняя. — Почаёвничаем, а там и расскажешь, что за беда у тебя.

— Благодарствую, бабушка, — отвечаю я ей, до земли поклонившись. — Я пришла сменять жизнь на жизнь.

И вот тут она меня расспрашивает, вопросики разные задаёт, а я плачу. Я молю забрать меня, но чтобы мама у нерождённой сестрёнки моей доброй была, да чтобы не забрали себе царство наше нелюди поганые. Я молю её сделать так, чтобы не вышло у них ничего, и вижу: нечисть легендарная призадумалась. Я знаю, что не в её силах обойти главный закон, но что-то она сделать может. Ну и ещё я прошу, чтобы матушка меня не вспомнила, потому что слёз таких ей не хочу.

— Я выполню твою просьбу, царевна, — кивает Яга. — Да только просишь ты небывалого, потому испытаю я твою решимость.

— Я на всё согласна, — отвечаю ей.

— Да будет так! — хлопает она в ладоши, и меня поглощает чёрная воронка, несущая забвение.

Я знаю, что мне уготована боль, а затем и Навь, ибо сама я вернуться не смогу, но… Я не хочу возвращаться. В Нави спокойно, не больно и тихо, просто очень тихо. Поэтому я не хочу сама возвращаться, нет у меня больше сил…. Вот бы Алёнка ожила…