Забытая всеми

Глава шестнадцатая

Я прихожу в себя внезапно, скачком, никак не могу надышаться, будто всё ещё нахожусь там, среди разрывающей меня боли. Меня сразу же обнимают такие родные Серёжины руки, а я осознаю: там, в прошлом, царевна Несмеяна всё сделала правильно. И мамины объятия сейчас только подтверждают это. Сейчас соберусь с силами и расскажу. Только минуту в себя прийти — и расскажу…

— Не надо, малышка, — просит меня мама. — Мы знаем, нам Яга показывала всё, что ты видела.

— Вот почему я тебе тогда почти без условий помогла, — вздыхает наша легендарная. — Оплатила всё Несмеяна авансом… надо же, жизнь за жизнь…

— Мама, — почему-то мне очень легко так называть её сейчас, — Алёнка, она лагерница. Можно ли как-то узнать, сумела ли она вернуться?

— Мы будем искать, маленькая, — гладит она меня по голове. — А тебе и Серёже мы память притушим, чтобы детьми вы могли быть, не возражаешь?

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Алёнка мне жизнь в испытаниях дважды спасла и собой пожертвовала.

— А ты пожертвовала собой ради меня, — ласково улыбается мне мамочка. — Ещё даже не зная, не видев меня никогда, ты отдала себя для того, чтобы я жила и чтобы мама…

— Несмеяна не хотела такой жизни сестре, — вздыхаю я. — Знаешь… Я ещё не знаю, каким царство наше стало, но уже вижу многое. А стражник тот, он выжил?

— Выжил, — кивает папа. — Не сумели его хитрость разгадать. Что же, Варвара, значит, не мелкой сошкой была… Ну да всё равно на колу упокоилась, да и опекуны Алёнкины, я подозреваю, тоже.

— Среди прочих, уморивших своих детей, — соглашается мама. — Так что вы оба пока отдохнёте, поедите, отваром вас напоим и поспите, а завтра уже детьми будете.

— И что нас ждёт? — осторожно интересуюсь я, после сна всё ещё чего-то опасаясь.

— Бал у нас через две недели, — усмехается папа, отчего мне холодно вмиг становится.

Я помню, как меня-Несмеяну танцевать учили, а вот как Машу — нет, но и первых воспоминаний хватает даже больше, чем нужно. Но мама всё понимает, с улыбкой гладя меня, и я осознаю: всё закончилось, больно не будет. Теперь уже никогда не будет больно, поэтому можно расслабиться и не думать о плохом. Главное, я поняла: когда я провалилась, Яга что-то сделала, отчего мою историю видели мои родные, поэтому, наверное, меня и обнимают сейчас все-все.

Сравнивая, что было и что сталось, я понимаю: всё я сделала правильно, потому что Милалика, ставшая мне настоящей мамой, просто святая. Почему-то я не помню жизнь Маши уже, зато память Несмеяны меня буквально давит, заставляя плакать. И молчаливый мой Серёжа всё понимает, позволяя мне спрятаться за ним хоть от всего мира. Хотя прятаться, наверное, и не нужно уже, но мне сейчас просто страшно не чувствовать его. Не знаю, почему так.

— Забыла совсем! — останавливается в дверях мамочка. — Ты же во сне в Академию ходишь!

— Ура! — радуются четверо визуально младших. — Нашего полку прибыло!

Мама рассказывает мне, что во сне мы оказались в Академии Сна и Грёз, позволяющую учиться ходить между мирами, ну и много ещё чего. Я слушаю эту историю, что-то припоминая, но не очень ясно. Мне кажется, история Несмеяны просто стёрла всё, что было с Машей, настолько оказавшись эмоциональной и болезненной. При этом…

Та девочка, Алёнка… Несмеяна, конечно, не могла распознать лагерное платье, но у меня знаний побольше, да и сколько фильмов «о войне» мы посмотрели. Потому испытания на пути к Яге были взяты из памяти маленькой девочки, замученной фашистами. Второй раз погибнуть в газовой камере — что может быть страшнее? Сейчас мама и Яга пытаются найти её и отследить весь путь, ведь в Тридевятом умереть насовсем невозможно. Особенно ребёнку. Именно поэтому я очень надеюсь её однажды найти, чтобы сказать «спасибо» за всё, что она сделала для запуганной царевны.

Так вот, об Академии. Там учат связи с разными мирами, учат ходить по снам, ну и многому чему прочему, поэтому нам будет чем заняться и кроме школы, в которую… ой, бал же ещё! Но это будет попозже, а сейчас нас надо покормить да спать уложить. Какая всё-таки память у Несмеяны страшная. И ведь не испугалась, пожертвовала собой ради всех. Ради того, чтобы сестрёнка была счастлива. Интересно, я теперешняя смогла бы так? Наверное, смогла бы, ведь у меня опыт-то какой… лучше бы его, конечно, не было, но он пока есть.

Нам пригасят память, мама с папой и лекари наши через такое проходили и не умерли. Это значит, что лет «до скольки получится», то есть до окончания школы мы станем не военными, а обычными девочкой и мальчиком, хоть и связанными истинной любовью. В царской семье именно истинная любовь скорее традиция. Компенсация она за всё то, что делается мамой, и не только ею. Значит… Получается, можно расслабиться?

— Всё закончилось, родная, — подтверждает уже спевшийся с тёзками Сережа. Когда успел только! — Теперь можно просто жить.

— Здорово, — подтверждаю я. — А ты тоже видел?

— Да куда там, — вздыхает он. — Меня ж сразу усыпили, чтобы не устроил, как дядя Серёжа сказал, «потанцевать». Так что рассказывай!

— Царевну эту, — начинаю я свой рассказ, — лупили часто и до упора. При этом родители выглядели айсбергами, но оказались заколдованными.

— И ты? — интересуется он.

— Не-а, — хмыкаю я в ответ. — Они меня скрестить с чудищем хотели, представляешь? Ну и не срослось.

Я рассказываю ему об услышанном, да действия свои, да поддержку стражника, а вот Серёже что-то во всём этом не нравится. Продолжаю рассказ о девочке, даже в Тридевятом сохранившей все характерные повадки, и тут он меня останавливает. Некоторое время о чём-то размышляет, а потом кивает будто сам себе.

— Демонстративно это слишком, — объясняет он мне. — Было бы наше время, сказал бы, что провокация против кого-то, но вот против кого — просто не могу понять.

— А могли активных бунтарей выискивать? — интересуюсь я. — Ну или… Или меня… Меня…

Тут меня захлёстывает понимание, и я начинаю просто дрожать, не в силах сказать ничего. Не ушедшая со всеми Талита мигом бросается ко мне, сразу же обнимая, а затем появляются и лекари. Вот не было их, а они вдруг хлоп — и уже вливают мне что-то в рот, а доктор допрашивает коллегу, то есть Серёжу моего. И совсем ему не нравится, что он слышит, как и любимому совсем недавно.

— Талита, Милалику позови, — спокойно просит лекарь.

У нас же бал скоро!

С этой мыслью я открываю глаза, лишь потом припоминая, как вчера меня отпоить пытались и что-то ещё делали, чего я уже не помню. Рядом Серёжа мой лежит, мы с ним неразделимы, потому что истинные. Нужно подниматься, чтобы завтрак не проспать, а там и учиться надо будет — танцевать, ходить, ведь я же царевна настоящая.

— Как ты? — интересуется мой любимый, а я ему счастливо улыбаюсь.

— Лучше всех, — даже хихикаю, наверное, поэтому мы некоторое время обнимаемся.

— Проснулись уже? — в комнату входит мама.

Она очень улыбчивая, наша мама, и какая-то волшебная. Я с визгом подскакиваю, чтобы заобнимать, сразу же оказываясь в её руках. Ну и что, что я большая уже, это ведь мама. И Серёжа мой сразу рядом встаёт. Его так же, как и папу зовут, но мама не признаётся, почему именно так. Мне кажется, я всё-таки что-то забыла, но вряд ли важное, потому что Серёжа напомнил бы. Он у меня совсем ничего не забывает и вообще самый лучший.

Серёжа улыбается, мы же идём умываться. Спальня у нас на двоих, но кровати разные, хотя мы можем руками соприкасаться, потому что у нас любовь истинная, а она от возраста не зависит. Так мама говорит, а она всегда знает, как правильно. Поэтому я не задумываюсь и беру свои вещи. Мой шкаф слева, прямо напротив моей кровати, а Серёжин справа, потому что мальчикам нельзя «налево», это папа так шутит. Комната у нас в кремовых тонах, мне очень нравится, и Серёже, по-моему, тоже. Сегодня я в сарафан наряжусь, после душа, конечно, потому что нужно быть чистой, ведь я девочка, да не простая, а целая царевна. Мамочка у нас царица, а мы все-все царевны и царевичи, потому что семья большая.

После душа мы с Серёжей выходим к завтраку, где уже рассаживаются члены нашей семьи. Не все, а только такие засони, как мы, которым пока спешить никуда не нужно. Тётя Талита улыбается очень ласково, а её мама — она моя очень старшая сестра — смотрит сначала с тревогой, а потом расслабляется, и ушки её тоже. У неё по ушкам можно настроение угадать, потому что она кошка… ну, почти.

— Доброе утро, — радостно здороваюсь я со всей семьёй, пытаясь вспомнить, что мне снилось.

Сегодня мы точно не в Академии у мамы с папой были, а вот где, я не помню. Мы не каждый день в Академии бываем, потому что маленькие ещё, но мама говорит, что оно и к лучшему, а она всегда знает, как правильно. Я послушная девочка, у нас так принято — послушными быть, хотя нас никто болью не воспитывает, поэтому и не страшно. В царстве запрещено болью воспитывать, мамочка запретила!

— Дети, — улыбается мама. У неё много дел, но она всё равно с нами сидит, потому что она волшебная, — сегодня Маша с Серёжей будут учиться танцевать, бал же скоро…

— Мама, а можно я? — одновременно интересуются две старшие Алёнки, на что мама кивает.

Алёнка, которая с ушками, она наша очень старшая и жутко умная сестра. У неё детство страшным было, но потом она узнала, что её мама ждёт, и стала маминой дочкой всем на радость, а потом у неё и Талита появилась. А вот вторая Алёнка со своим мальчиком, потому что они неразделимы, как и мы с Серёжей, вот они были мамиными мамой и папой, но посмотрели на то, как здесь живётся, и тоже мамиными детками стать захотели. Поэтому они наши братик и сестричка. Мамочка говорит, они помнят своё прошлое, но оно уже их не мучает. Это правильно, потому что мама же! Она и есть самое большое чудо Тридевятого Царства.

Сегодня нас, получается, сестрёнки учить будут, а мамочка будет искать девочку Алёнку. Я не знаю, кто это, но Серёжа мой мне напоминает: она меня спасла в другой моей жизни, поэтому её нужно найти и сказать «спасибо», но пока она не находится никак. Папочка и мамочка найдут, потому что у них вон стражи сколько, а я… Мне почему-то кажется, что я младше намного стала, но, наверное, это не беда совсем, ведь иначе со мной бы говорить стали и лекарей позвали. Мамочка очень внимательна ко всем нам, и даже непонятно, когда она всё заметить успевает.

Вот сейчас мы доедим, и начнётся… Сначала нас будут вальсу учить, потому что традиция, а потому уже — ручку сюда, ножку сюда… Когда мама была маленькая, её учили по попе, поэтому она и запретила это самое «по попе», когда царицей стала, потому что нельзя же детей так пугать. И нас не пугают, потому что в царстве нашем дети очень важны. А чтобы все об этом помнили, у нас Талита есть, она для нехороших людей очень страшная. Только повывелись в Тридевятом нехорошие люди почти совсем, потому что папочка царём работает и внимательно за этим следит.

— Готовы? — интересуется Алёнка, которая кошечка, потому что у неё ушки есть.

— Готовы! — радостно отвечаем мы, вставая из-за стола.

К балу ещё платья нужны, но мы пока будем без них. Ну не совсем голышом, конечно, но в обычной одежде, чтобы научиться, а вот с послезавтра будет уже и платье, конечно, чтобы привыкнуть. Бал перед началом учебного цикла — очень важное событие, и обязательное к тому же. На балу можно не только потанцевать, но ещё и перезнакомиться со всеми, а ещё… Ещё мамочка о нашей с Серёжей помолвке объявит, чтобы все знали, что мы истинные. Так положено, дабы лишние надежды не внушать, так папа говорит и смеётся.

Я его понимаю, потому что замуж за царевича много кому хочется, а Серёжа уже мой навсегда, и я его тоже. Ему это очень нравится, я знаю. Мне кажется, что Серёжа меня старше, потому что я, когда нервничаю, носиться начинаю, а он спокойный очень. Всегда всё знает и меня успокоить может. Он меня очень здорово успокаивает, хотя сестрёнки тоже умеют.

— Не отвлекаемся, — улыбается Алёнка, которая была мамой маме. — Ну-ка…

Ой, мы уже до бального зала дошли, а я всё задумчивая. Что-то мне всё-таки важное приснилось, но вот что, не помню совсем. Хотя сейчас мы с Серёжей танцевать будем, но я потом попытаюсь вспомнить. Вот наши руки встречаются, я даже успеваю подумать о том, что нам же не рассказали пока ничего, но в этот момент звучат нежные ноты, и я исчезаю.

Просто кажется, что взлетаю под самый потолок бального зала, слыша только волшебную музыку. Я совсем не понимаю, что происходит, ощущая нежность Серёжину и чувствуя, как что-то волшебное качает меня, будто неся на крыльях.