Забытая всеми

Глава седьмая

— Творчество душевнобольных напоминает, — коротко высказывается любимый. — Мы, кстати, подросли.

Тут и я замечаю, что моё тело как-то вмиг изменилось, став больше чуть ли не в два раза. Желание устроить истерику, возникшее в момент падения, только усилилось. На самом деле это желание довольно давнее, потому что Серёжа прав, действительно на творчество душевнобольных смахивает, отчего хочется забиться поглубже и не отсвечивать.

— Интересно, это точно не галлюцинация? — интересуюсь я у него, чувствуя себя вполне комфортно на траве. Вставать не хочется, хотя ноги я чувствую, что меня сильно радует.

— Да как тут проверишь, — вздыхает лежащий рядом со мной Серёжа. — Но нам сейчас десять-двенадцать, это уже проще. Как с прямохождением?

— Ну, ноги я чувствую, — задумчиво отвечаю ему, задирая обнаружившееся на мне платье. — Встать, наверное, смогу. А что касается возраста — я больше за двенадцать, есть признаки.

— Да я уж вижу, — хмыкает любимый, только сейчас обнаружив, что одежда и на нём, и на мне уже несколько другая. — Одежда на нас деревенская, но только по виду.

Это я уже и сама осознаю: платье сделано так, чтобы подчеркивать бедность, при этом и материал, и качество совсем на деревенский наряд не похожи, насколько я помню. Судя по всему, аналогично дело обстоит и у Серёжи, потому надо думать — что это значит? По идее, это означает не слишком удачную попытку замаскировать детей, при этом любой деревенский поймёт, что дело нечисто, а вот городской — сильно вряд ли. Значит, замаскировали нас не от деревенских. Кто мы — совсем непонятно, потому что никаких новых сведений в памяти нет.

— Да… Два вопроса — кто мы и куда теперь идти, — находясь всё ещё в раздумьях, интересуюсь я.

— Ещё где и когда мы, — добавляет Серёжа, на что я киваю.

Подняться на ноги удаётся очень просто и совершенно без проблем, что меня, разумеется, радует, но и вызывает некоторые вопросы. Хотя психологически я не привыкла к тому, что не хожу, так что, наверное, вопросы излишни. Очень хочется покоя и тишины, но покой нам, верно, только снится. Поэтому надо подняться на ноги и топать куда-нибудь, где есть крыша над головой. Там уже выясним, что мы, кто мы и какие сюрпризы нас ждут.

— Покоя хочется, — вздыхаю я, обнимая также поднявшегося Серёжу. — Но фиг.

— Это точно, — кивает он мне. — Пошли?

Я киваю, он направляет меня по тропинке, змеящейся промеж деревьев, я же оцениваю наши наряды. Они у нас похожи на стилизацию русских народных, поэтому необычно, конечно. В наше время так не ходили и уж совершенно точно так не маскировали. То есть, возможно, времена здесь древние, что отрицает наличие хоть стилизованных, но трусов, или же совершенно фантастические. Можно сказать, лакмус — если трусы есть, то времена древними быть не могут.

Лес как лес — тропинка вьётся, птички поют, ветерок шелестит. Словом, ничего необычного, хотя под ноги я, конечно, смотрю. Именно поэтому, наверное, и вижу неправильность в стволе дерева. Остановив Серёжу, осторожно подхожу поближе и задумываюсь.

— Интересно, — кивает мне любимый. — Даже очень.

— Лет сто после глобальной войны пройти должно было, — замечаю я, разглядывая вросшее в дерево танковое ведущее колесо. — Или даже больше.

— Так себе новости, — комментирует Серёжа, и я с ним согласна — новости не самые хорошие.

Во-первых, мы себе не представляем даже, с чем столкнёмся — ни в отношении культуры, ни во всём остальном. Во-вторых, лес выглядит чистым, спокойным. Значит, или конфликт был неядерным, или же прошло гораздо больше лет, чем свидетельствуют останки танка. В-третьих, а люди вообще остались? Вот бы нет… Лучше вообще без людей, чем то, что мы видели совсем недавно.

— Деревня, — сообщает мне Серёжа, потому как я в основном не по сторонам, а под ноги смотрю. — Колоритная такая.

Я поднимаю взгляд — действительно, очень колоритная, потому как вместе с деревянными срубами наблюдаются сотворённые из различного железа домики, насколько я вижу, обмазанные глиной. То есть совсем ни на что не похожее зрелище. При этом есть что-то странное в передвигающихся по улицам людях. Мне они низкими кажутся, да и есть что-то в них необычное, что именно, я отсюда не вижу пока.

— Ну пошли, — решает любимый, двигаясь вперёд. — Если что, точно отобьёмся.

— Это да, — киваю я ему, ибо знаний у нас множество, и применить их я точно смогу.

Получается, что деревня в низине, поэтому мы спускаемся к ней, наблюдая всё больше странностей. Дома будто бы на карликов рассчитаны, то есть и по высоте проемов дверей, и по внешнему виду — как будто рост взрослого человека вполовину от привычного. Это наводит на мысль об ядерном катаклизме, после которого всё сломалось в организме, ну или это их нормальный вид, а мы в очередной сказке.

Передвигающиеся промеж домов жители имеют прыгающую походку, при этом мотив именно такого движения мне непонятен, но, постепенно приближаясь к деревне, я чувствую всё большее удивление. Мне кажется, что местные двигаются сидя, потому что ног я не вижу. Но разве такое возможно? Теоретически-то да, а вот практически…

— Мама! Мама! — нас, похоже, замечают. — Уроды идут! Уроды!

— Быстро домой! — слышится в ответ, но вокруг нас вскоре обнаруживается стайка ребятишек без ног, причём выглядят они так, как будто ноги у них в принципе не предполагаются. Они скачут на заднице, помогая себе руками, громко крича именно это слово.

— Уроды! Уроды! Уроды идут! — продолжаются крики. Я же понимаю, что ещё немного и просто сорвусь, поэтому резко останавливаюсь, желая не слышать этих слов.

Вокруг меня как будто стена прозрачная смыкается, я не слышу злых криков, сразу же начав плакать в руках моментально обнявшего меня Серёжи. Объясняя себе, что реакция логичная, что не стоит реагировать на насмешливые голоса, я всё равно плачу, потому что устала, ну ещё что-то из детства на эти интонации отзывается.

На самом деле, если у них нет ног, то те, у кого они есть, для этих детей будут уродами, ибо всё, что незнакомо, нормой быть не может. При этом я не понимаю, как так вышло, ведь явно видно, что ног нет у всех деревенских, как будто и не предполагалось никогда. Значит, здесь мы изгои только потому, что не похожи на других. Впрочем, плюс есть — можно убежать, только куда?

Природу явления я не понимаю, но, похоже, что-то нас защищает. И, пока оно защищает, надо этим пользоваться, поэтому, взяв себя в руки, я направляюсь обратно в лес. Овощ с ней, с этой крышей, надо сначала успокоиться, потому что у меня сейчас истерика будет, а я её только-только подавила. Мне нужно трезво поразмыслить, что не получается просто физиологически — все силы уходят на то, чтобы подавить желание кричать.

— Эдак у меня башню собьёт, — сообщаю я Серёже.

— У кадровых крышу сбить не может, — отвечает он мне, криво усмехнувшись. — Её в училище болтами прикручивают намертво.

— Всё бы тебе шутить… — вздыхаю я, осознавая, что истерика отступила. Это радует.

— Ну не плакать же, — пожимает он плечами. — Сейчас умотаем подальше и разберёмся в происходящем.

Ну, насчёт «разберёмся» — это он, пожалуй, поторопился, но хотя бы мысли привести в порядок надо. А то я сейчас себе как напридумываю по старинной женской привычке — не разгребём. А я могу, потому что ловлю себя на подростковых тараканах просто. Эту сказку я знаю, хотя мне особо и не давали в детстве на них сосредотачиваться, кадетка же. Суть, впрочем, от этого не меняется — меня начинает потихоньку штормить, что в условиях «выхода» совсем плохая мысль.

Стоит нам скрыться из вида жителей деревни, как они совершенно теряют интерес к нам: не пытаются преследовать, спокойно отворачиваются, даже не собираются в кучки, чего на самом деле не бывает даже теоретически. Человек — существо стадное. И чтобы стадо моментально потеряло интерес, я раньше не слышала. Тем временем Серёжа спокойно ведёт меня в лес, я же смотрю по сторонам и временами в небо. Что здесь возможно, а что нет, нам пока неведомо, зато хорошо известно, что выживает осторожный.

— Стоп! — командует мне Серёжа, моментально развернувшись так, чтобы прикрыть от возможной опасности. — Кто там есть, выходи! — твёрдо и уверенно приказывает он.

— Я с миром… — слышу я не очень уверенный женский голос. Привычно разложив его по интонациям, понимаю, что угрозы нет, да и фальши я тоже не ощущаю. — Я выхожу, не пугайтесь.

Действительно выходит. Женщина лет сорока, в гораздо более бедных, чем у нас, одеждах, она насторожённо смотрит на нас, но, увидев, насколько я понимаю, ноги, успокаивается. Она очень по-доброму улыбается нам, на что я улыбаюсь ей в ответ, даже не осознав этого факта.

— Не испугались же в деревню людей пойти, — замечает она. — Меня Агриппиной зовут, и вы так зовите.

— Маша, — будто само собой выскакивает у меня, чему Серёжа совсем не удивляется.

— Сергей, — представляется он тем не менее своим собственным именем. — Что здесь происходит?

— Издалека, должно быть, вы оба, — понимает Агриппина. — Пойдёмте со мной, нет во мне зла.

Она поворачивается, уходя в кусты, а мы с Серёжей, переглянувшись, отправляемся за ней. Ощущения опасности нет, скорей наоборот, любимый тоже спокоен, хотя по сторонам смотреть не забывает. И ведёт нас эта женщина в полном комплекте, кстати, к хорошо узнаваемому люку заглублённого бункера. Мы быстро переглядываемся с Серёжей, потому что сказка получается интересней, чем ожидалось.

Мне кажется, Агриппина понимает, что сооружение нам знакомо, именно поэтому не комментирует, а просто идёт вперёд. Ну и мы за ней, тут вариантов немного. Серёжа почти рефлекторно запирает за собой дверь, вполне понимая, что это проверка, улыбка обернувшейся женщины это подтверждает. Пока идём, я анализирую. Итак, кого мы тут имеем… Женщина лет тридцати-сорока с выраженными славянскими чертами лица, длинные светлые волосы, заплетённые в косу, чуть ниже талии, глаза у неё, насколько я увидела, голубые. Платье свободного кроя, серое, с вышивкой, выглядит мешковиной издали. То есть русская красавица. А те, которые в деревне? Не приглядывалась я, а зря.

— Присаживайтесь, — приглашают нас, заведя в столовую. — Здесь для вас врагов нет.

— Интересно, а где есть? — интересуется Серёжа, к чему-то прислушиваясь.

— Снаружи почти все, — ничуть не удивившись, объясняет Агриппина. — Или уродами назовут, или колдунами, только результат всё равно один — костёр.

— Как костёр? — ошарашенно спрашиваю я.

— Видать, нездешние вы, — кивает мне женщина. — Сейчас сыночка проведаю да обскажу. Захворал он у меня…

— Можно взглянуть? — интересуется любимый. — Я в этом разбираюсь.

— Всё можно, — тихо всхлипывает она. — Тяжко хворает сыночка, того и гляди помрёт.

Если я правильно понимаю уровень сказки, то сейчас Серёжа обнаружит нечто вполне излечимое, в чём местные не разбираются, а после Агриппина будет нам помогать просто из благодарности. По крайней мере, это логичное развитие ситуации, по-моему. И действительно, стоит только войти в тёмное помещение, где угадывается лежащий мальчик лет трёх от роду, насколько я могу судить, как всё становится ясно даже мне, хоть я и не врач.

Заметно, что малыш плохо держит голову, не может самостоятельно перевернуться и сесть без посторонней помощи, что для возраста уже совсем нонсенс, ну и запах характерный тоже есть. То есть даже я отлично понимаю, что это такое, а Серёже даже осматривать серьёзно не надо, всё понятно и так. Поэтому он подробно рассказывает Агриппине о том, что такое рахит, почему ребёнку необходимо солнце и что сейчас делать.

Я была права, потому что вылечить эту болезнь можно даже в отсутствие медицинской базы, то есть в полевых условиях. Будь болезнь пневмонией — было бы совсем не смешно, а так… В общем-то, всё понятно: ребёнок постоянно в бункере, где солнца нет, выходить наружу опасно — Агриппина же озвучила идею костра, с чем надо будет потом разобраться, потому что в голове не укладывается. Именно поэтому ребёнок солнышка не получал, отчего и рахит. Вопрос только в том, почему в этом возрасте, но наверняка и этому найдётся объяснение.

Ну а пока Агриппина ищет необходимые травы, мы с Серёжей думаем о том, как вынести ребёнка на солнце, при этом избегнув солнечных ожогов, ну и чрезмерной активности нехороших людей. То есть обдумываем ловушки и препятствия, принимая во внимание особенности агрессивных безногих. Ну да опыта у нас полно, поэтому с этой задачей, учитывая наличие в бункере ножа, справиться довольно просто. Сейчас мы и пойдём, кстати, справляться, потому что малышу солнце нужно просто как воздух.