Забытая всеми

Глава тринадцатая

Мне три, кажется, года. Я любимая доченька, ещё у меня есть сестра, её жених, потому что у них истинная любовь, и целое царство, мама у меня царица. И папа тоже, но они детей не бьют, потому что сестрёнка запретила. Мне это совсем не странно, ведь так с самого моего рождения. Меня очень любят, и я люблю их всех.

Мне шесть, я в школу иду. Царевны тоже в школу ходят, как все. У меня много друзей, и вовсе не потому, что я царевна, а просто тут так принято. Семья постепенно разрастается, но у сестрёнки и брата, наверное, много дел, поэтому им не до меня. Но несмотря на это время поиграть и побыть со мной находится, а я очень счастливая теперь.

Я взрослею, и вот уже сестрёнке нужна моя поддержка — она ищет свою доченьку. Очень трудно поначалу принять это, но она ищет, и я утешаю её. А потом появляется Алёнка, у неё ушки смешные — котячьи, и мы с ней играем, но затем к нашим играм и мальчик присоединяется, потому что у них любовь истинная. А мне немножко завидно, потому что я тоже такое хочу, но это дар, тут как повезет.

Я помню, как сидела с сестрёнкой, обнимала её и говорила, что всё будет хорошо. Я помню, как возилась с Алёнкой, а потом и с Талитой. Ведь от силы их чувств захлёстывало даже меня, будто водой морской. Поэтому и не понимаю я сейчас, что случилось.

— Своих-то всегда больше любят, чем пришлых, — произносит кто-то, что-то задевая в моей душе.

Но я ещё не понимаю, о чём речь. Глаза мне раскрывает подруга — Марьяна. Она очень любит делать меня улыбчивой и такие хорошие слова говорит, что просто мурлыкательно становится. Но одновременно смотрящая на это я-теперешняя вижу фальшь. Вижу, что девочка к царевне в доверие втирается, и не понимаю, как царевна Маша этого может не видеть.

— Тебя Яга привела, — объясняет мне Марьяна. — Не родная ты им.

Отчего-то я боюсь спросить и маму, и сестрёнку о том, правда ли это, но запоминаю. Я вдруг начинаю видеть, что ко мне как-то не так относятся, хотя я-теперешняя замечаю, что это не так. Машку любят, любят от души, а она выискивает непонятно что. И как будто этого мало, злая завистница Марьяна намекает на то, что истинная любовь возможна только у того, кого мама любит. И хотя Маша осознаёт — это не так, ещё одно сомнение зарождается в чистой душе парниковой девочки.

Проходит ещё несколько лет, и однажды неосторожно брошенное слово будит эти все сомнения. Я-теперешняя недоумеваю поначалу, зачем это нужно Марьяне, но затем осознаю: она хочет брата своего Маше подсунуть, чтобы, значит, тот в семью вошёл и мог её изнутри развалить. Ну это они думают, что такое возможно, а вот Маша этого не видит, постепенно начиная доверять злюке больше, чем родным.

И я при такой-то обработке думаю, что влюбилась. Родители лишь улыбаются, а царевич только что-то проверяет и кивает, у нас доверие в семье, только вот у меня-теперешней выходит, что я это доверие предала. Мы гуляем с братом Марьяны, разговариваем, когда я решаюсь признаться первой.

— Люб ты мне, Борис, — тихо признаюсь я, а затем поднимаю глаза, чтобы заметить тень удовлетворённой улыбки.

— И ты мне, — отвечает он мне, делая ту меня счастливой, а вот нынешняя я всё-всё вижу, отчего горько на душе становится.

Но в один из дней слышу я разговор Марьяны с Борисом. Собираются они, значит, уговорить меня на то, что нельзя. Так как истинной пары у меня нет, то «вход» открыт, но просто нельзя до замужества это делать, да и возраст у меня пока ещё не тот. Но я подслушиваю, вычленяя «не будет другого выхода» и «никуда не денется», а потом…

— Надоела она мне, слов нет, — признаётся Борис. — Денёк бы от неё отдохнуть.

И мой мир разбивается вдребезги. В этот самый миг я и предаю доверие своей семьи, ничего никому не сказав, а лишь разочаровавшись во всём вокруг. Мне бы к маме пойти, но я… Теперь-то я понимаю, что царевна Машка просто избалована сверх всякой меры, на мой нынешний взгляд.

В голове меня-той зарождается мысль, что и сестра, и другие обрели любовь родителей и друг друга, пройдя долгий путь с самого начала. Но царевне с самого начала вряд ли можно начать, да и найдут быстро. Увидев, сколько по времени живёт очередной заговор, я понимаю: найдут и вернут. Значит, надо так умереть, чтобы все меня забыли. Эта мысль не даёт мне покоя — если меня все забудут, то не будут искать и не помешают свою истинную любовь найти.

Я начинаю книги просматривать, как сделать так, чтобы забыли все-все. А если долго искать, то рано или поздно найдёшь. Так и я… воспользовавшись тем, что все заняты, и отговорившись делами, отправляюсь в пещеру в осеннем секторе. Туда можно войти только если очень нужно, потому что пещера Забвением прозывается. Вот там я снимаю с себя всё, и обереги тоже, чтобы лечь на камень. Я уже знаю, что делать можно: нужно телом заплатить за то, чтобы все забыли, а я могла начать сначала. Даже и не подумав испугаться — ведь у меня такая святая и очень важная цель — я произношу заветные слова, творя непоправимое.

В этот самый миг меня забывают все: и мама с папой, и Милалика с мужем, и Алёнка, и Талита, и Кощей, и Яга. Совсем все забывают, а я чувствую только нарастающую, абсолютно невозможную боль и именно с этой болью оказываюсь в мире, названном Изначальным. Мир, откуда пришли сестрёнки и теперь приду и я. Только…

Я не знаю, на самом деле, что такое сиротство, одиночество, боль и страх. Первый мой детский дом очень хорошо объясняет мне это, да так, что старая жизнь приходит только во снах, даря понимание, какой я была дурой. Но детство, полное боли, а затем второй детский дом, где боли уже нет, зато есть холод — никто не обнимет, не погладит, не поможет.

Кадетка, куда берут, на моё счастье, и девочек, начисто отучает себя жалеть. Там дерутся, могут и сами избить, потому что дедовщина на самом деле. Но по сравнению с детдомом хотя бы тепло, и то хорошо. Ну а потом училище. И я, привыкшая к тому, что не нужна никому, становлюсь жёсткой, язвительной, боясь кого-либо к себе подпустить.

Первая практика, первые мальчики. Парни, которых во мне интересует совсем не ум, а только… половая сфера, а я так не хочу, потому что я личность, мне и поговорить хочется, и ласки, а не только меняться физиологическими жидкостями. Поэтому не выходит у них ничего, а обо мне молва говорит совсем плохие вещи, отчего даже подруги отворачиваются.

И вот, наконец, я встречаюсь с Доком и группой Змея. В тот самый первый раз, когда девчонку берут в рейд. Последняя практика и первый боевой выход. Всё впервые, очень интересно, при этом меня страхует Док. Я вижу это, он меня действительно страхует… и смотрит… А я-то была дурой, да ею и осталась. Как я этого взгляда посмела не видеть?

За первым выходом второй. Странно, но я почему-то в форме войск дяди Васи и постоянно работаю именно с этой группой. А «летучие мыши»? Непонятно. Но вот и тот самый случай, о котором воспоминания какие-то очень странные, как не со мной. Группа в поиске обнаруживает пещеру, странно похожую на ту, которая Забвения, и камень опять же. А чего мне хочется в тот момент?

Любви, мамы и хоть немного тепла. Камень превращается в полукилотонный боеприпас, и яростный огонь стирает нас всех из реальности. Я этого не помню, только вижу сейчас знакомую полянку и женщину с косой чёрной. А вот была ли коса во второй раз? Не помню. Но на меня женщина и не смотрит, только на Серёжу.

— Я без Светы не пойду никуда, — твёрдо говорит он Смерти.

— Не по правилам это, да девица у тебя странная, — вздыхает она. — Но будь по-твоему.

И вот передо мной те операции, которые я помню. В этот раз я «летучая мышь», всё, как помню. Получается только, что мир этот уже ненастоящий. То-то же мне казалось странным и куда нас послали, и зачем. Вот теперь я вижу, как всё происходит, со стороны вижу, осознавая, ненастоящие это миры, долженствующие не пустить меня никуда, а вместе со мной страдает и Серёжа.

Партизанский отряд, которого я не помню, страшный лагерь, в котором мы рядом друг с другом, двое детей вместе до самого конца. Но мир схлопывается. Странно, что этого я не помню, совсем другое в памяти, совсем. Однако проходя с любимым мир за миром, я будто приближаюсь к чему-то медленно, не спеша. И тут словно с неба звучит такой родной голос:

— Признаю тебя, Маша, урождённая Несмеяной, — торжественно произносит Милалика, потому что больше некому такое говорить, — сестрой от духа, сестрой от ведовства, сестрой от крови, сестрой от плоти. Зову тебя, сестру мою, домой. Приди же!

И тут я понимаю: она смогла восстановить память и искала меня, изо всех сил по мирам искала, а я просто свинья неблагодарная. И от этого осознания мне плакать хочется. Я падаю на пол в слезах, не в силах ничего взволнованному Серёже объяснить, падаю, заходясь в рыданиях. Он же меня на руки берёт, к себе прижимая, и утешает, как умеет. Любимый очень хорошо утешать умеет, вот только меня не утешишь сейчас, потому что я свою семью, получается, предала; всё, чем жила, испоганила, отчего сердце болит, просто не сказать как.

— Дыши, родная, дыши, моя хорошая! — уговаривает меня Серёжа, а мне просто холодно, я дрожу вся, но затем в комнате, нам отведённой, становится людно.

— Дышим, всё уже хорошо, — произносит голос кого-то взрослого. — Юный лекарь, отойди-ка, не сделаем мы ничего плохого зазнобушке твоей.

Я открываю глаза, как-то рефлекторно отсемафорив «я свой». Врач местный явственно удивляется, но сигнал возвращает, добавив от себя «ожидать приказа». Получается, он из наших, а наши мне точно ничего плохого не сделают. И в этот момент истерика утихает, позволяя спокойно дышать.

— Откуда вы такие интересные? — спрашивает нас врач, кивнув своей коллеге. — Они сигналы знают, — объясняет он ей.

— Док, — представлятся Серёжа. — А это Вязь, она…

— Да уже и непонятно, Серёжа, — вздыхаю я. — Память вернулась ко мне полностью.

— А ну погоди… — останавливает его врачиха. — Чем-то лицо девочки мне знакомо.

Я же обнимаю присевшего рядом Серёжу, начиная негромко рассказывать ему всё, что мне вспомнилось. Я не жалею себя, отчего говорю, как есть, а переставшие общаться врачи прислушиваются. Рассказывая любимому о том, какой была дурой, чувствую желание заплакать, но почему-то совсем не плачется мне, потому приходится так, «насухую» повествовать.

— Ты царевна Маша, сестра Милалики, — делает вывод доктор, как я теперь знаю, Варя. — Ушла в дальние пределы, заставила всех забыть о тебе и теперь мучаешь себя осознанием.

— Ну, одна радость у неё есть, — замечает, как оказалось, тёзка Серёжин. — Милалика попу не бьёт, а то бы…

— Да, — кивает докторша, — я бы дала.

— Я согласна, — всхлипываю я, снова не ощущая себя офицером, а только юной совсем провинившейся девчонкой, но в этот самый момент мне в рот льётся какая-то густая терпкая жидкость, которую я сглатываю просто механически.

— Согласна она, — вздыхает доктор Сергей. — Полежишь немного и сама решение примешь, ясно тебе? А лучше сегодня отдохни и завтра решай. А дар у тебя раскрылся полностью, да и истинную любовь ты обрела, потому возможны сюрпризики…

Мне немного непонятна его речь, но сделать я ничего не могу, к тому же очень тяжело переживаю отсутствие у прежней меня намёка на мозги, поэтому я просто киваю, тихо всхлипывая. Доктора, непонятно как здесь оказавшиеся, складывают свою сумку и уходят, попрощавшись. А я всё размышляю.

— Погоди, родная, — не даёт мне погрузиться глубже в свои мысли любимый. — Повтори-ка историю с Марьяной и братом её. Просто с самого начала всё, что помнишь.

— Хорошо, — киваю я, почему-то и мысли не допуская о том, что, узнав такое, Серёжа меня бросит.

Я рассказываю с самого начала, а он начинает комментировать. После каждого эпизода показывает мне, что у сильно любимого ребёнка просто не было вариантов. Очень знающие люди наставляли этих двоих на тему «окрутить» царёву дочь, чтобы в семью войти да власть захапать. По каждому эпизоду у него есть объяснение, даже по моему самому глупому поступку. И, осознавая его правоту, я успокаиваюсь. Но вот что странно: я и сама же всё это знаю, но почему-то совсем к себе не применяю, а почему — осознать не получается. Но я всё равно послушно рассказываю, а потом опять плачу.

— Могло быть хуже, — резюмирует Серёжа. — В минуту отчаяния ты выбрала самый лучший, хоть и нелогичный путь. Логично-то было к маме, но подросток есть подросток. Ты уже всё поняла и больше не будешь, — заканчивает он. — А завтра пойдём к царице, значит. Ну пошлёт так пошлёт, ты ничего не теряешь.

И так хорошо он всё объясняет, что я соглашаюсь с каждым его словом. Он очень мудрый, мой любимый, поэтому мне на душе делается спокойно. Судя по освещённости, мы до вечера уже доигрались, поэтому скоро и спать надо будет. А завтра…