Забытая всеми

Глава восьмая

Мне снится сон. Вчера мы так и не смогли поговорить — занимались устройством места отдыха для ребёнка, ловушек и предупреждающей сигнализации, потому и вымотались сильно. Агриппина нас покормила обоих да спать уложила, причём в одной кровати, что меня не смутило, даже напротив, очень правильным показалось, а Серёжа смущаться не умеет.

Мне снится сон. Будто сижу я в классе, полном старомодных парт, а учитель по имени Мефодий Игоревич рассказывает об устройстве мира. Это во сне я понимаю, что он об устройстве мира рассказывает. Я сижу за первой партой, внимательно слушая его. В этом сне у меня есть мама и папа, но почему-то нет Серёжи, поэтому я понимаю: сон не обо мне, без Серёжи я просто не согласна. Ни на что.

— Из Изначальных миров, коих великое множество, ведающие души оказываются в мирах описанных, — рассказывает Мефодий Игоревич, и тут я настораживаюсь. — В них они могут адаптироваться к юному возрасту, часто ещё к своему дару. На седьмой-двадцатый день за ними приходят из Тридевятого.

— А что будет, если не придут? — интересуюсь я.

— Хотя подобного не бывало ещё, — учитель смотрит на меня с улыбкой, — но ответ есть — придут позже, но не позднее третьего месяца. А кто знает почему?

— Описанные миры недолговечны, — вздыхает незнакомая мне девочка. — Они три месяца живут, а потом схлопываются.

— Правильно, — кивает Мефодий Игоревич. — И если до тех пор в Тридевятое не забрали, то душу вышвыривает в другой. Но так как каждая душа имеет отметку ведуньи, то это невозможно.

— А если отметки нет? — спрашивает сидящий за мной мальчик. Я вздрагиваю, оглянувшись на него, но затем понимаю — это не Серёжа.

— А если отметки нет, то нужен Кощей, — качает головой наш учитель, — потому что такого просто не может быть.

В этот самый момент становится совсем темно, просто совершенно. Я будто нахожусь совсем не в классе, а вишу во тьме. И вот из этой тьмы доносится голос. Он кажется таким родным и близким, что у меня просто слов нет, чтобы описать его, потому я сначала не понимаю, о чём говорит незнакомая, но такая родная женщина.

— Признаю тебя, Маша, урождённая Несмеяной, — произносит эта, судя по голосу, облечённая властью дама, — сестрой от духа, сестрой от ведовства, сестрой от крови, сестрой от плоти. Зову тебя, сестру мою, домой. Приди же!

И в этот самый миг я просыпаюсь, пытаясь осознать, что такое я только что увидела. Сон был очень реалистичным и, главное, созвучным происходящему. Получается, нас перекидывало из мира в мир, потому что никто не пришёл. При этом кто-то неизвестный называет меня так, как я называюсь теперь… Но ещё «урождённая Несмеяной». Это выглядит странно, если не сказать крепче, потому как Несмеяна, насколько я помню, это сказочная царевна, известная тем, что рыдала всё свободное ото сна время. Я тут при чём?

— Приснилась чего, милая? — ласково спрашивает меня Серёжа, вышибая при этом лишние мысли из головы. Но рассказать ему надо, я понимаю это.

Вот ещё странность — куда делась едкая, стремительная, острая на язык и очень стервозная Гюрза? Я будто утратила большую часть своих знаний и опыта в результате всех пертурбаций, намертво вцепившись в Серёжу. А он воспринимает всё нормально, что, в принципе, не удивляет. Учитывая, в каких местах мы с ним бывали и что там делали…

— Мне сон приснился, очень реалистичный, — объясняю я ему. — И, главное, перекликающийся со словами Смерти.

— Так, а подробности? — интересуется моментально вскочивший Сергей.

Я тоже встаю, чтобы заняться разминкой, в ходе которой рассказываю ему о содержании сна, параллельно делая выводы о том, почему нас так мотыляет в последнее время. Только даже первая жизнь у меня не очень получается, хотя я там взрослой тёткой была, а в описанных мирах необходимо, насколько я понимаю, быть ребёнком. Любимый внимательно слушает, кивая, значит, о чём-то подобном уже думал.

— А в конце тётка какая-то сказала, что меня домой ждёт, — совсем грустно сообщаю я ему. — Вот бы это правдой оказалось…

— Иди ко мне, — произносит Серёжа, принявшись меня обнимать. — Значит, получается, нас или выкинет куда-то, или за нами придут. Правильно?

— Вроде, да, — не очень уверенно отвечаю я. — Всё зависит, насколько я поняла, от того, сумеют ли нас вовремя найти или нет.

— А это мы сегодня узнаем. — замечает он. — Агриппину расспросим о мире и узнаем. И ещё надо глянуть, есть ли в бункере арсенал…

Я понимаю его: если арсенал есть, то, скорее всего, предполагается его применение, а это означает работу по основной специальности, от чего я, честно говоря, устала. Как будто что-то во мне изменила эта любовь, вытащив наружу совсем ребёнка вместо ощетинившейся колючками порядочной стервы. Я осознаю теперь — это усталость, потому что хочется мне семьи, покоя, а ещё… ещё мне хочется женского тепла, о котором мечталось в детском доме.

— Полностью не доверяем, — обозначаю я своё понимание. — Если что, нас сольют не задумываясь.

— Оно понятно, — вздыхает Серёжа, которому тоже до смерти надоело воевать. — Пойдём?

Мы выходим из спального отсека, идём не торопясь и внимательно смотрим по сторонам. Услышав голоса, я резко останавливаюсь, подав сигнал любимому и прислушавшись. Агриппина разговаривает со своим сыном, точнее, просто рассказывает ему свои планы, и вот то, что я слышу, мне совсем не нравится, хоть и не удивляет, конечно. Значит, надо подождать, пока она закончит, а потом изобразить ничего не знающих. Ну и послушать её рассказ на предмет того, насколько сильно врать будет.

— Вот вечерочком накормлю я их снадобьем бабкиным, — вещает Агриппина, — уснут они без задних ног и не почувствуют ничего. А за таких здоровеньких да знающих нам с тобой и молочка отвалят, да и много чего ещё.

— Ты их убьёшь? — характерно нечётко, но очень по-взрослому интересуется малыш.

— Что ты, просто продам, — женщина, кажется, улыбается. — Таких убивать нельзя, лекарей-то почти не осталось, вот и будут лекарствовать, если жить хотят.

В принципе, не может Агриппина сама по себе существовать, это я как раз понимаю, да ещё так близко к деревне. Людской благодарности у этой женщины быть не может, видимо, хотя, возможно, у неё она выражается в том, что нас не планируется убивать. Серёжа разворачивается на месте, позвав меня жестом за собой. Интересно, куда это он?

Спустя несколько минут понимаю — оружейная комната, склад длительного хранения, одежда. Наша-то для скитаний так себе предназначена, потому мысль верная. Ну что же…

Обнаружение привычных «ксюх»[6] сюрпризом совсем не было, вот другого оружия не нашлось совсем. Только укороченные «калаши» и гранаты. Видать, автор сего опуса мыслительной деятельностью себя не отягощал. Но нам даже так проще, хотя всего одного взгляда на оружейку хватило, чтобы понять — так не бывает: автоматы в двух экземплярах, немного патронов — ящик всего, рюкзаки типа «смерть туристу»[7], гранаты и в том же самом месте аккуратно уложенные пайки. В бункере! Тьфу.

— Дарёному коню в зубы не смотрят, — замечает Серёжа, неожиданно обнаружив в ящике с патронами разгрузочные жилеты. — М-да…

— Хочется матом, но боязно, — хихикаю я, потому что патронный ящик — само по себе интересно. А уж то, как патроны упакованы, вызывает желание смеяться без остановки. — Автор того места, где мы находимся, никогда не видел, как патроны хранят, — делаю я простой вывод. — Ну да нам же легче.

— Это точно, — кивает мне любимый. — Хотя разгрузка, упакованная вместе с патронами, — это анекдот.

— Не то слово, — отвечаю я ему, занимаясь распихиванием всего по карманам. — Давай собирать с учётом того, что полную укладку мы не уволочём.

Рюкзаки такого типа надо уметь правильно укладывать. Задумавшись, я оглядываюсь по сторонам, замечая приоткрытую дверку железного шкафа. Из любопытства подаюсь к ней, чтобы сначала ошеломлённо замереть, а потом уже сдавленно захихикать. Потому что так точно быть не может.

— Чего смеёмся? — заинтересовывается Серёжа.

— А вот гляди, товарищ лейтенант, — показываю я ему свою находку, — «Дубок»[8] висит. Спорим, на наши размеры?

— И спорить не буду, — хмыкает он. — Надо же, древность какая[9]…

— Как будто «ксюхи» сверхновые, — ворчу я, принимаясь переодеваться.

Серёжа также споро меняет форму одежды, обнаружив и сапоги. Не ботинки, а сапоги! Офицерские, но тем не менее. А я вдруг ощущаю себя более уверенной, как будто камуфляж сработал успокаивающим средством. Кстати, может быть такое, принимая во внимание, в чём я всю жизнь хожу. Ну вот теперь я себя чувствую уже почти офицером, учитывая возраст. Старую одежду засовываю под спину, начав более внимательно паковаться. На десяти килограммах стоит остановиться, ну максимум пятнадцать. Любимый, кстати, согласен, поэтому, общаясь в основном жестами, мы складываемся, чтобы затем покинуть помещение.

Пройдя по коридору, выходим в столовую, держа оружие в готовности. Агриппина, уже начав улыбаться, будто на стену налетает, глядя на нас, а я раздумываю о боевом камуфляже да и оружии. Главное, разглядывая оружие, не заржать. Такая же проблема и у Серёжи, кстати, потому что «ксюха» с оптикой — это очень смешно. Причём не ночной прицел, а вполне так себе оптика для стрельбы на расстояние больше километра. Учитывая прицельную дальность оружия[10]… Понятно, в общем-то.

— Ну расскажи нам, Агриппина, — предлагает ей Серёжа, — что случилось на этой земле да кому ты нас продать вздумала?

— Воины… — упавшим голосом констатирует она. — Но как так? Вы же лекари! Лекари не берут в руки оружия!

— Очень любим жизнь, — объясняю я ей. — Сейчас ты нам всё расскажешь, а потом и аппаратуру связи покажешь. Тогда, может быть, в живых останешься.

Она буквально падает за стол, а я жду нападения. Есть у меня ощущение, что ребёнок её на деле не ребёнок, ну или не совсем… Вопрос только в том, решится ли он напасть или нет. Поэтому мы с Серёжей становимся так, чтобы случайно не оказаться друг у друга на линии огня.

— Это случилось давно, — начинает свой рассказ Агриппина. — Одни люди решили убить других людей, поэтому на землю пал Небесный Огонь и настала зима. Длилась она очень долго, а после рождаться начали только безногие, безрукие, разные… Их стало очень много, поэтому как-то так вышло, что…

— Стоять! — рычу я, следя стволом за «ребёнком».

Но в этот самый момент он резко преображается — выстреливают вперёд и вверх конечности, вытягивается лицо, украшаясь внушительной челюстью с острыми зубами. Миг — и перед нами совершенно непохожее на человека существо. Оно рычит, делая попытку броситься, но получает от меня половину рожка и падает на пол. Одновременно со мной реагирует и Серёжа, отчего Агриппина, вопя, падает на пол. Я оглядываюсь. Ага — ноги он ей отстрелил, чего «ксюха» сделать не может, калибр не тот. Приглядевшись, понимаю, что там протезы были, потому что ног у Агриппины нет. А вот это уже интересно, даже очень.

— Давай дальше расспрашивать, — предлагаю я Серёже, рассматривающему то, что я прострелила. — Эй ты! Где ребёнок, которого вчера лечили?

— В супе, — коротко отвечает поразительно быстро успокоившаяся Агриппина.

— Врёшь, — констатирую я.

— Вру, — соглашается она, объяснив, что ребёнок нужен для доверия, а пристрелила я её «мужа», способного гипнотизировать, только сегодня что-то у него не вышло. — Вам здесь не отсидеться, ночью демоны придут, их бункер не остановит!

— Оп-па, что за демоны? — интересуется Серёжа, но ответ получает какой-то очень странный.

— Чёрные демоны, для которых нет запоров, входят в дом… — заунывно начинает рассказывать женщина, будто песню поет.

Я ничего не понимаю, но, скорее всего, это местное зверьё с универсальной отмычкой. Помню, были подобные для подъездов домов да шлагбаумов у силовиков, по-моему. Ну эту проблему мы решим, потому что малыша эта гадина отдала деревенским, ибо за нас готовы заплатить столько, что ей уже не нужно, как она говорит, «охотиться». В любом случае нет необходимости уже, это точно. А вот ребёнка от местных нужно спасать, если уже не поздно.

— Бункер закроем и заминируем, — предлагает мне Серёжа. — А сами до деревни сходим да посмотрим, кто там нас не боится.

— Только нелюди они, получается, уже? — вздыхаю я, понимая, что дитя нужно будет вытаскивать любой ценой.

— Там разберёмся, — отвечает мне любимый, а я осознаю, что покой нам только снится.

Что же, если так, то ничего не поделаешь, поэтому я принимаюсь ему помогать. Для начала приволакиваем вдвоём ящик гранат, к нам не поместившихся, и принимаемся вдумчиво минировать всё, что видим. Агриппина в это время готовится ко встрече со своими предками, так как кровотечение у неё довольно серьёзное. Учитывая, что она сделала и собиралась сделать, жалости к ней никакой, а всякие конвенции сейчас уже не работают. Так что закончим здесь и нанесём дружеский визит в деревню.