Восхождение Плотника. Том 2

Глава 22

Охотник приподнял бровь и помедлив ответил:

— Третья изба от кузни, с зелёными ставнями. Но имей в виду, он мужик дёрганый. После рощи совсем плохой стал. Бормочет, вздрагивает, по ночам орёт так, что соседи просыпаются. Жена его уже к лекарю водила, вот только толку нет.

— Постараюсь его не бесить, — кивнул я и зашагал к кузне.

С вышек у частокола доносился ленивый разговор стражников, кто-то хохотнул и звякнул кружкой. Вдалеке раздался хор из нетрезвых голосов. Певцы дико фальшивили, но при этом наслаждались своим вокалом. Обычный деревенский вечер, не хватает только драки и семейного скандала.

Через пять минут я добрался до избы с зелёными ставнями. Маленькая, неказистая, с просевшей крышей и покосившимся забором, который держался на честном слове. Двор зарос бурьяном, при этом у крыльца стояла проржавевшая коса, по рукояти которой рос вьюнок, сорняк такой. Готов спорить что Лёнька обещает жене скосить бурьян уже как минимум полгода, но так и не нашел на это времени.

У калитки на верёвке сушилось бельё, рубахи, портки и маленькая детская распашонка, болтавшаяся между ними как белый флаг капитуляции перед разрухой.

Я постучал в дверь и за ней тут же послышалась возня. Детский писк, глухой стук чего-то упавшего на пол и торопливый женский голос: «Сиди, я открою!». Створка отошла внутрь и на пороге возникла худая молодая баба с измученным серым лицом и младенцем на левой руке. Ребёнок сопел, уткнувшись носом ей в ключицу, и время от времени причмокивал во сне.

— Чего надо? — устало произнесла она, даже не подняв глаз, как человек, привыкший открывать дверь одним и тем же соседкам с одними и теми же сплетнями.

— Мне бы с Леонидом поговорить, — ответил я и добавил. — По делу.

Баба подняла взгляд, удивилась и тут же запахнула халат прикрывая грудь которой кормила ребёнка. По её лицу пробежала тень брезгливости. На подобные рожи я уже насмотрелся вдоволь. Спасибо покойному Ярику, за такую прекрасную репутацию доставшуюся мне в наследство.

— Лёнька! — крикнула она в глубину избы. — К тебе пришли!

Из полумрака выдвинулась фигура. Лёнька Косой оказался невысоким жилистым мужиком лет тридцати, из тех, кого на стройке ставят на подсобку, потому что выносливы как мулы, но в бригадиры не годятся.

Раскосые глаза, давшие ему прозвище, смотрели в разные стороны, правый на меня, левый куда-то за калитку, отчего казалось, будто он одновременно ведёт два разговора с двумя невидимыми собеседниками.

Лицо бледное, землистое, с тёмными кругами под глазами, что говорило о том что мужик спит паршиво, если вообще спит. Пальцы на правой руке подрагивали мелкой непрерывной дрожью, и он то и дело прятал их за спину или засовывал в карман, но дрожь не унималась.

— Чё? — буркнул Лёнька, встав за спиной жены, как за баррикадой из мешков с песком.

— Выйди, поговорим, — произнёс я негромко. — Про рощу.

Лёньку передёрнуло, будто кто-то пустил ему по хребту электрический разряд. Он отшатнулся на полшага, лицо вытянулось, здоровый правый глаз расширился, а косой левый заметался ещё быстрее, как стрелка сломанного компаса.

— Не знаю никакой рощи! — выпалил он, и голос сорвался на фальцет. — Иди отсюда!

— Лёнь. Мне нужно узнать одну конкретную вещь, а потом я уйду.

— Какую нахрен вещь? — Лёнька отстранил жену назад и вцепился в дверной косяк побелевшими пальцами, так что костяшки проступили под кожей. — Я в ту сраную рощу больше ни ногой! И тебе не советую!

— Я туда иду завтра на рассвете, — ответил я как есть. — Если поможешь и я вернусь живым, то получишь золотой. Если промолчишь, что ж, твоё право.

Лёнька замер на пороге. Дрожь в пальцах усилилась, перекинулась на запястье и побежала вверх по руке, но в раскосых глазах мелькнула жадность. А как иначе? охотник кормивший всю семью перестал охотиться. Деньги если у них и были, то уже явно заканчивались, а золотой за обычный разговор, это весьма щедрое предложение.

Жена молча поправила младенца на руке и толкнула мужа в спину.

— Расскажи ему что хочет знать. Такие деньги на дороге не валяются.

— Ладно. — Обиженно буркнул Лёнька и добавил. — У тебя пять минут.

Он закрыл за собой дверь и сел на верхнюю ступеньку, обхватив колени руками. Лёнька сразу же ссутулился так, что острые лопатки проступили под рубахой двумя горбиками.

— Тарас нарисовал руны про которые ты ему рассказал, а я хочу знать то, что ты ему не рассказал. Что ещё ты видел?

Лёнька долго молчал, сцепив пальцы на коленях так крепко, что суставы побелели. Где-то за забором кудахтала чья-то курица, с вышки у частокола доносился разговор стражников, в избе за дверью тихонько захныкал и тут же умолк младенец. Но Лёнька их не слышал, он был далеко отсюда, в десяти вёрстах, у камня в священной роще.

Потом он заговорил. Тихо, быстро, глотая окончания слов, будто пытался поскорее закончить этот разговор.

— Когда я подошёл к камню, зарубки были свежие. Каменная крошка на земле, белая, мелкая, как мука. И в каждой зарубке… — Он сглотнул, кадык дёрнулся вверх-вниз. — В каждой что-то торчало. Вроде как кусочки дерева. Маленькие клинья. Тёмные, почти чёрные. Я сначала думал, что щепки, мало ли, может дерево рядом рубили и обломки в трещины набились.

Лёнька потёр ладони друг о друга и задрожал, но явно не от холода.

— А потом присмотрелся и понял…

Он поднял на меня глаза. Здоровый правый глаз был полон такого неподдельного ужаса, что по моей спине побежали мурашки. Я видел такие глаза лишь однажды, когда мой друг вернулся из Афганистана. Он не кричал, не стонал, просто смотрел вот таким вот невидящим взглядом, в котором застыло нечто, не предназначенное для других людей. Что-то похожее на персональный ад, в котором он застрял навеки.

— Это были кости, — прошептал Лёнька. — Мелкие обломки костей, забитые в зарубки, как клинья. Я… — Он потёр лицо ладонями, и между пальцев блеснула влага. — Я не говорил Тарасу. Не хотел, чтоб меня за дурака приняли, а то и за помешанного. Тут и так полдеревни косится, шепчутся за спиной, мол, Лёнька совсем плохой стал, может из ума выжил?

Судя по его словам волхв вырезал руны на камне и вбил в них костяные клинья. Это была не просто надпись и не украшение, какой-то ритуал, вот только на что направленный, не понятно.

— Кости человеческие? — уточнил я на всякий случай.

— Не знаю, — Лёнька помотал головой, мотнул так резко, будто пытался вытряхнуть из неё застрявшее воспоминание. — Мелкие, с фалангу мизинца, может чуть крупнее. Человечьи или звериные, не разглядывал, потому что…

Он осёкся и сжал кулаки на коленях.

— Потому что когда я прикоснулся к одному из клиньев, меня тряхнуло так… — он стал подбирать слова с мучительной медлительностью, судя по всему не знал как описать произошедшее. — Как будто из груди выдернули сердце. А потом лес вокруг застонал от боли, и я… Не знаю. Я почувствовал эту боль что ли? До сих пор чувствую… — Он сжал рубаху в кулак на груди и скрежетнул зубами. — С тех пор и не сплю нормально. Каждую ночь слышу этот крик и он только становится громче.

Я сидел и пытался осмыслить услышанное. Если роща питает лешего силой, то руны на камне могли быть чем-то вроде замка, перекрывающего поток энергии. Поверни вентиль, и вода перестанет течь, вбей клинья в руны, и жива перестанет питать духа леса. После этого леший взбесился, волхв пропал, а Лёнька, прикоснувшийся к механизму голой рукой перепугался до смерти, словно схватился за оголённый провод.

— Благодарю, Лёнь, — кивнул я. — Если повезёт, то я смогу прекратить вопль который терзает тебя по ночам.

— Сомневаюсь. — Буркнул он отвернувшись в сторону. Посидел немного и добавил. — Когда будешь подходить к камню, не иди напрямую. Обойди слева. С правой стороны, между двух больших дубов, земля проседает. Я чуть не провалился, когда шёл. Вроде трава как трава, а ступишь и нога уходит по щиколотку. Может нора звериная, а может ещё какая-то пакость.

Полезная информация. На стройке ямы маскированные мусором и досками называли «ловушками для дурака», и я лично знал троих, которые в такие ловушки проваливались. Один сломал ногу, второй отделался ушибом, третьему повезло меньше всех, он угодил в незакрытый колодец и провалился на три метра вниз и повис на обрезках арматуры.

— Спасибо за совет, — кивнул я направляясь к выходу со двора.

Лёнька поднялся и потянулся к дверной ручке, после окликнул меня:

— Ярый, если вернёшься… Зайди. Расскажи, чем дело закончилось.

— Обязательно. — ответил я улыбнувшись и вышел за калитку.

Деревня тонула в сумерках. Над крышами стелился дым из печных труб, где-то мычала корова, где-то лязгнуло ведро о край колодца. Я шёл к дому Древомира и перебирал в голове новую информацию.

Три руны. В каждой вбиты клинья. При касании клиньев можно тронуться умом или перепугаться до смерти. Значит, голыми руками лучше не браться. Было бы отлично заполучить диэлектрические перчатки, да где ж их сыщешь в средневековье?

Если хочу на рассвете отправиться в священную рощу, то стоит заглянуть к Пелагее и спросить совета. Вот только придётся переть к ведьме через лес на ночь глядя. Как раз тогда, когда лесная нежить наиболее сильна. Затея из разряда «давайте зальём фундамент в ливень и посмотрим, что будет».

Однако Пелагея была единственным человеком в округе, который разбирается в магии. Если кто и подскажет, как обезвредить этот проклятый замок на алтарном камне, то только она. Да, можно подождать утра, но это потеря времени, а я чертовски сомневаюсь что удастся решить проблему с лешим за один присест. Поэтому и подумываю над тем, чтобы отправиться к ведьме прямо сейчас.

Я забежал в мастерскую, окинул взглядом верстак и выдернул из гнезда узкую стамеску, которой Древомир однажды чуть не прирезал Петруху. Тонкая, острая, с берёзовой рукоятью, отполированной до блеска мозолистыми ладонями мастера, она подходила идеально для выковыривания чего-либо.

Затем заскочил к Древомиру проведать его и убедиться, что мастеру не стало хуже. Древомир спал, уткнувшись бородой в подушку, и дышал ровнее, чем утром, что уже само по себе было хорошей новостью. Савелий явно побывал, судя по свежим склянкам на тумбе и характерному запаху валерианового корня, от которого весь дом провонял как аптекарская лавка.

Хорошо. Пока мастер дрыхнет, я успею сбегать к Пелагее, а если повезёт то и до священной рощи доберусь после.

Я достал из-за пазухи мазь Тараса и тонким слоем нанёс её на шею и запястья, размазывая густую чёрную субстанцию. Ядрёный запах дёгтя и полыни ударил в нос с такой силой, что глаза заслезились, а где-то на задворках сознания всплыло воспоминание о том, как бригада Семёныча красила крышу битумной мастикой в тридцатиградусную жару и двоих потом откачивали нашатырём.

Выйдя из дома я направился в сторону южных ворот. В темноте меня заметил рыжий стражник и крикнул:

— Куда на ночь глядя?

— Воняю как тварь. Решил искупаться в Щуре, — бросил я остановившись у ворот.

— Самоубийца. — Покачал он головой, слез с вышки и поморщился от зловония источаемого мной. — Фу, блин. И правда смердишь. — с отвращением сказал рыжий и открыл ворота выпуская меня наружу.

Я спустился по склону, вминая подошвы сапог в подмёрзшую траву, которая хрустела под ногами как тонкое стекло. Факел брать не стал, и дело тут не в лени и не в спешке. Огонь в тёмном лесу виден за версту, и любая тварь, от слизня до Лешего, увидит меня задолго до того, как я замечу её.

На стройке ночной сторож с фонарём тоже заметен всем, а вот он сам не видит дальше своего круга света. Поэтому лучше темнота и дёготь на шее, чем факел в руке и мишень на лбу.

Входя в лес я утонул в осенних сумерках сгустившихся в вязкий полумрак, а полумрак в свою очередь перетёк в плотную, почти непроницаемую темноту. Глаза долго привыкали к этой черноте, но постепенно я стал различать тропу и деревья, окрасившиеся в серый оттенок.

Ветки цеплялись за рубаху, норовя заехать в лицо, а я шёл, выставив вперёд левую руку, на всякий случай. Ведь лишиться зрения в таких условиях дело плёвое. А ещё и чёртова паутина, то и дело липла к ладони, ну хоть на ладони, а не на морде, и на том спасибо.

Воздух пах сыростью, хвоей и палой листвой, которая перегнивала под ногами, превращаясь в мягкую бурую кашу. Среди всех минусов был неоспоримый плюс. Восемь сформированных узлов с огромной радостью втягивали в себя живу. Я впитывал примерно по двадцать единиц в минуту, из которых все двадцать организм отправлял на борьбу с бактериальной инфекцией.

Полчаса прошли без происшествий, если не считать того, что я дважды запнулся о корни и один раз влетел лицом в еловую лапу, хлестнувшую так, что из глаз посыпались искры.

Тропа петляла между стволами, а лес молчал, и молчание это было не добрым. Впрочем, радовало то что не было ни хохота, ни зелёных огней, ни жужжания светлячков. Видать мазь Тараса работала и меня банально не чуяли местные обитатели.

Спустя час лес кончился, будто его обрубили топором. Под ногами захлюпало, и болотная вонь ударила в нос, перебив даже ядрёный дёготь.

Кочки, чёрная маслянистая вода и гнилые стволы, торчащие из трясины под немыслимыми углами сопровождали меня на каждом шагу. Болотная жижа засасывала сапоги не желая отпускать меня из своих объятий, но я был сильнее и выдёргивал ноги из трясины с мерзким чмокающим звуком.

Спустя ещё полчаса изба Пелагеи возникла из тьмы. Что меня удивило, так это то что ведьма не спала. В окне горел свет, а Злата сидела на ступенях будто ждала меня.

Я подошел ближе и рассмотрел её. Тоненькая, с перекинутой через плечо русой косой и внимательными зелёными глазами, в которых отражался свет звёзд.

— Бабушка говорила, что ты придёшь, — произнесла она тихо и улыбнулась.

Я хотел что-то ответить, но голос Пелагеи донёсся из избы:

— Хватит столбом стоять, заходи!

Усмехнувшись я так и поступил. Вошел внутрь и увидел ведьму. Пелагея сидела у печи в ивовом кресле и перебирала сушёные коренья, раскладывая их на холщовой тряпице. Она не удостоила меня даже мимолётным взглядом, и только недовольно буркнула:

— От тебя смердит. Злата! Оставь дверь открытой, а то задохнёмся. — Наконец ведьма подняла на меня взгляд и спросила. — Поди разнюхал что-то и прибежал совета просить?

Я достал из-за пазухи бересту с рисунком рун и протянул его ведьме. А пока она изучала руны, я кратко пересказал всё что узнал. Пелагея слушала молча изредка кивая. Когда же я замолчал, она провела узловатым пальцем по рисунку перевёрнутого дерева и прошептала что-то неразборчивое, от чего пламя лучины дрогнуло и качнулось, хотя сквозняка в избе не было.

Потом она отложила бересту на стол и посмотрела на меня.

— Выходит ваш волхв, не волхв вовсе. Настоящий волхв никогда бы не осквернил алтарный камень. Это какая-то мразь, которая использует древние знаки не для созидания, а для разрушения.

Она ткнула костлявым пальцем в рисунок спирали-молнии, вдавив ноготь в бересту так, что осталась вмятина.

— Вот этот знак называется «Обратная жила». Он разворачивает поток живы вспять. Вместо того чтобы течь от рощи к Лешему и питать его, жива наоборот утекает из лешего переполняя деревья и разрушая их изнутри. Как бы это тебе объяснить? Жива которая должна течь как река, застаивается и гниёт как болото. Понимаешь? — Я кивнул.

— А зачем нужны костяные клинья? — спросил я почесав бороду.

Пелагея прищурилась так, что глаза превратились в две тёмные щёлки, и наклонилась ко мне через стол, понизив голос до хриплого полушёпота.

— Без них руны просто царапины на камне, бессмысленные как рисунок гвоздём на заборе. А с ними запечатывающий ритуал работает, перекрывая ток живы намертво. Считай что кость это подношение древним богам. Видать этот «волхв» убил зверя или человека, расколол кости и вбил их в камень. Пока клинья на месте, руны будут работать хоть сто лет, хоть тысячу.

Вот тебе и волхв. Шёл восславить богов на древнем капище, а на деле устроил диверсию, от которой взбесился хозяин леса и вся округа теперь расплачивается. На стройке такого специалиста не уволили бы, а закатали бы в фундамент вместе с его балахоном и жертвенным ножом.

— Выходит, если выбить клинья, то руны потеряют силу?

Пелагея кивнула, но тут же подняла указательный палец, костлявый и жёлтый от травяных настоев.

— Но есть одно «но», мастер-ломастер, и это «но» существенное. Клинья нельзя просто выковырять, как ты, видимо, собирался.

Я замер, и рука машинально потянулась к поясу, где за ремнём торчала рукоятка стамески, выдавая мои намерения с потрохами.

— Потому что клинья эти впитали в себя отравленную живу. Если тронешь их голыми руками, то вся эта гадость потечёт в тебя. Сперва повредишься рассудком, а после и помрёшь.

Пелагея откинулась в кресле, и ивовые прутья скрипнули под её весом. Рывком Ведьма поднялась из кресла, подошла к полке, заставленной горшочками, склянками и мешочками с непонятным содержимым, а после сняла оттуда маленький глиняный горшочек, запечатанный жёлтым воском. Размером с детский кулак, тёмно-зелёный, с едва заметными узорами на боках, похожими на переплетённые корни.

— Живичная смола, — произнесла она, протягивая горшок и глядя на меня так, будто вручала ключи от сейфа с фамильным золотом. — Настоянная на полынном корне и лунной воде. Обмажешь руки перед тем, как лезть к клиньям, толстым слоем, от кончиков пальцев до запястий и не смей жалеть смолу, себе дороже выйдет. Смола не даст отраве проникнуть в тело, создаст что-то вроде защитных перчаток, но действует она весьма скоротечно. У тебя будет от силы четверть часа. За это время ты должен вытащить все три клина и отойти от камня подальше. А если не успеешь… — Она многозначительно замолчала и молчание это было красноречивее любых слов.

Ну что тут скажешь? Если там всего три клина, то на каждый у меня будет аж по пять минут. Весьма неплохо, должен управиться. Я принял горшок, ощутив его неожиданную тяжесть. Горшок будто весил добрых пять килограммов, не меньше. Я его подмышку и уже собрался уходить, когда ведьма снова заговорила.

— Ещё кое-что. Клинья нужно вытаскивать в определённом порядке. Сначала спираль, потом круг и последним дерево. Если перепутаешь порядок, то хлопнет так, что костей не соберёшь.

— Хорошо что сказали. — ответил я, ведь собирался ковырять руны без какого либо порядка.

— И не вздумай ронять клинья после того, как вытащишь, — добавила ведьма, и голос её стал жёстче, чем обычно, а это о многом говорит, потому что обычный тон Пелагеи и без того жёсткий. — Клинья после извлечения нужно сломать прямо там, у камня, не отходя ни на шаг. Переломи пополам и брось на землю, она примет отраву и переварит, как переваривает палую листву и дохлых жуков. Если унесёшь с собой хоть один клин, отрава потечёт за тобой через весь лес, как свора голодных волков за раненым оленем. Потом начнутся болезни, падёж скота, неурожаи, и чёрт знает что ещё.

Эх, а жаль. Можно было бы один такой клинышек заснуть старосте прямо… Гхм… В общем не вариант.

Злата, до сих пор стоявшая у двери так тихо, что я почти забыл о её присутствии, вдруг подала голос:

— Бабушка, а если Леший нападёт, пока он будет у камня?

Пелагея посмотрела на внучку, потом перевела взгляд на меня, и на долю секунды в тёмных глазах мелькнуло что-то отдалённо похожее на сострадание.

— Если он начнёт вытаскивать клинья, Леший почувствует так же, как ты чувствуешь, когда кто-то выдёргивает занозу из твоего пальца и он придёт, обязательно придёт, в этом можешь даже не сомневаться. — Пелагея помолчала и добавила. — Если в Лешем осталась хоть капля разума, он поймёт, что ты ему помогаешь и не тронет. А если разума не осталось…

— То он оторвёт мне голову. — Закончил я за ведьму.

— Именно так. — Кивнула Пелагея и нахмурила брови. — А теперь убирайся, мне спать пора, а тебе шевелить копытами, если хочешь успеть в рощу до рассвета.

Поклонившись в пол, я шагнул за порог в сырую болотную ночь. Холод тут же облепил со всех сторон, забрался под рубаху и пробежал ледяными пальцами по позвоночнику. Но холод не пугал так, как хриплый хохот донёсшийся из глубины леса.

Тяжело вздохнув я со всех ног помчался обратно в деревню. Хохот повторился ещё пару раз, но всё дальше и глуше. Видать леший охотился не только за мной, а может просто сходил с ума в одиночестве. К моменту, когда я добрался до частокола и различил в темноте силуэты вышек, система сообщила о том что текущий запас живы составляет 89 единиц, а бактериальное заражение нейтрализовано полностью.

Не зря сходил в гости. Хотя бы эта гадость не будет меня донимать, а то раны на груди и предплечье ещё пару часов назад горели огнём, а теперь затихли. Обойдя частокол, я спустился с холма и двинул в сторону священной рощи.

До рассвета оставался час, может полтора, из-за чего мне приходилось торопиться. Тучи затянули небо и пошел мелкий противный дождь заставивший вжать голову в рубаху. Проклятье, стоит обзавестись тулупом, а то совсем околею.

Спустя пять минут я вошел в ельник. Стволы деревьев стояли плотной стеной прижимаясь друг к другу по обе стороны от тропинки. При этом нижние ветви елей смыкались на уровне груди, образуя сплошной колючий барьер из хвои и смолы. Я раздвинул лапы ближайшей ели руками, получив порцию холодных капель за шиворот и протиснулся внутрь.

Я шёл на северо-восток, ориентируясь по словам Тараса. Ельник, потом овраг с ручьём, за оврагом сосновый бор, за бором начинается территория лешего.

Через полчаса ельник поредел и впереди открылся овраг, о котором предупреждал Тарас. Глубокий, метров пять, с отвесными склонами, поросшими корнями и выступами глины. На дне журчал ручей, и в ночной тишине это журчание казалось оглушительным.

Я спустился боком, цепляясь за узловатые корни берёз. Перебрался вброд, после подтянулся на корнях противоположного берега и выбравшись наверх замер.

Тишина обрушилась с такой силой, что я услышал собственный пульс. Мёртвая, звенящая, неестественная тишина. Такая бывает в новостройках до заселения, когда стены и перекрытия есть, а людей ещё нет, и пустые комнаты гудят от собственной пустоты.

Я двинулся вперёд, и не услышал собственных шагов. Темнота постепенно начала сереть, и рассвет подбирался с востока, просачиваясь сквозь тучи бледным, болезненным светом, от которого стволы сосен стали похожи на кости невообразимо огромного скелета.

И тут я почувствовал это.

Восемью узлами разом, от поясницы до лёгких, от берцовых костей до сердечной мышцы. Словно кто-то невидимый провёл огромной ледяной ладонью вдоль моего позвоночника, медленно, снизу вверх, от копчика до основания черепа. Ощущение было жутким что волоски на загривке встали дыбом, а по рукам побежали мурашки.

Далеко слева, в глубине бора, треснула ветка. Потом треснула ещё одна, и ещё одна. Треск не прекращался, как будто кто-то целенаправленно ломал ветки и с каждым шагом становился всё ближе ко мне.

Внезапно ноги задрожали требуя чтобы я рванул прочь и позабыл про чертового лешего и его рощу. Инстинкт самосохранения требовал того же самого. Но я стоял и слушал, как треск приближается.

Потом треск прекратился. Воздух загустел и каждый вдох стал даваться тяжелее предыдущего, как будто атмосферное давление подскочило на десяток миллиметров разом.

Пальцы сами собой нашарили рукоять ножа за поясом и стиснули её до побелевших костяшек. Сердце гнало кровь с такой силой, что пульс стучал в висках, как молоток по гвоздю. Дыхание тоже ускорилось, как у загнанной лошади. Я подумал о том что не было смысла мазаться мазью Тараса, если я дышу так громко, что меня запросто могут услышать в соседнем городе.

Я сделал медленный шаг вперёд и я увидел огни.

Два зелёных пятна, слабых и мерцающих, повисли в воздухе на высоте двух с половиной метров от земли. Зелёное свечение было тусклым, но постепенно становилось всё ярче.

Эти глаза я бы узнал из тысяч других. Со скрежетом из темноты выползла зубастая пасть и раздался душераздирающий хохот.

— Твою мать… — Только и успел сказать я, перед тем как леший набросился на меня.