Восхождение Плотника. Том 2

Глава 19

По улице мы шли молча. Амбалы вышагивали по бокам, и я чувствовал себя подрядчиком, которого конвоируют в кабинет генерального заказчика после срыва сроков сдачи объекта. Деревенские, попадавшиеся навстречу, спешно отворачивались и ускоряли шаг. Видать, людей Фадея в деревне знали и побаивались не меньше, чем волков из южного леса.

Дом ростовщика стоял на окраине деревни, за лавкой торговца и амбаром старосты. Крепкий, в два этажа, с резным крыльцом и добротным забором. Разве что окна были узкими, как бойницы, и на ставнях красовались кованые петли, способные выдержать штурм.

Меня провели через сени в горницу, и вот тут обстановка уже соответствовала моим ожиданиям. Стол из мореного дуба, застеленный вышитой скатертью. Кресло с высокой спинкой, обитое потёртой кожей. Полки с книгами и свитками, которых я здесь меньше всего ожидал увидеть. Чугунный подсвечник на три свечи, освещавший комнату тёплым колеблющимся светом. И запах чернил и воска, как в бухгалтерии какой-нибудь конторы.

Фадей сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и улыбался.

— Ярик! — воскликнул он, разводя руки в стороны, как будто собирался обнять. — Дорогой мой друг! Проходи, присаживайся! Давненько мы с тобой не виделись!

Фальшь в его голосе была такой очевидной, что последний идиот понял бы это.

— Фадей, — обронил я, не садясь.

Ростовщик не обиделся на сухое приветствие, а может обиделся, но виду не подал, и профессиональная улыбка на его лице даже не дрогнула.

— До меня дошёл слушок, — начал он, сцепив пальцы на колене, — что ты плавал в город. Зачем, если не секрет?

— Столы продавал, — пожал я плечами, не видя смысла скрывать то, что и без того знала вся деревня.

— Столы, — повторил Фадей. — И как, успехи?

— А тебе кто растрепал? — поинтересовался я.

Фадей пожал плечами с нарочитой небрежностью, и его перстни коротко блеснули в свете свечей.

— Деревня-то крохотная, Ярик. Слухи ходят быстрее, чем волны бегут по Щуре. Один уехал с тремя столами, вернулся без них, да ещё и израненный. Тут либо тебя ограбили и забрали деньги, либо ты каким-то образом отбился.

Он помолчал, давая мне возможность ответить, но я молчал. На переговорах молчание стоит дороже слов, это я усвоил ещё в девяносто четвёртом, когда мой первый крупный заказчик пытался сбить цену вдвое, а я просто сидел и ждал, пока он сам себя уговорит заплатить по-честному.

— Ну так вот, — Фадей наклонился вперёд, и улыбка его стала похожа на волчий оскал. — Я рад, что у тебя дела пошли в гору. Искренне рад, Ярик. Потому что долг-то никуда не делся. Пятьдесят золотых, если память мне не изменяет, а она мне никогда не изменяет.

— Увы она тебе только что изменила. На текущий момент я должен тебе тридцать девять золотых. И не переживай, — произнёс я ровным голосом, глядя ростовщику в глаза. — В течение недели верну долг.

Фадей откинулся в кресле и побарабанил пальцами по подлокотнику. Перстни выбивали по дереву мелкую частую дробь.

— Да я и не переживаю, — произнёс он наконец, и в голосе его проскользнула нотка, от которой по спине пробежал лёгкий холодок. — В случае чего ведь не мне лишаться головы.

Вот так. Без угроз, без повышения тона, без кулаков и стамесок у горла. Просто констатация факта, холодная и деловая. Фадей не из тех, кто кричит и размахивает руками. Он из тех, кто тихо записывает, аккуратно подсчитывает и в нужный момент предъявляет счёт, от которого невозможно отвертеться.

— Через неделю отдам всё до последнего медяка, — повторил я, развернулся и пошел на выход.

— Ярик. — Окликнул меня Фадей. — Ко мне староста захаживал пока тебя не было.

— И чего он хотел?

— Просил чтобы я снова увеличил процент по твоему долгу. — Улыбнувшись произнёс Фадей с превосходством в голосе.

— И? — Спросил я обернувшись.

— Сказал что сделаю всё возможное чтобы ты лишился головы. Вот только я не могу поднять процент снова. Это ударит по моей и без того паршивой репутации, понимаешь? Если местные узнают что я проценты повышаю по три раза на дню, то даже самый замшелый забулдыга не придёт ко мне чтобы взять в долг.

— И не страшно было отказывать старосте? — Усмехнулся я.

— А я и не отказал. — Хмыкнул он. — Сказал что сделаю всё возможное. И пока ты не отдашь мне полную сумму, твоя головушка всё ещё может слететь с плеч. — Фадей провёл пальцем по шее демонстрируя как это случится. — Проводите его на улицу. — Добавил ростовщик щёлкнув пальцами.

Амбалы обступили меня слева и справа, после чего вывели за ворота. Забавно, но сегодня никто ко мне силу не применял и даже не пытался пнуть для ускорения. Видимо, Фадей отдал распоряжение не трогать меня. Впрочем, любезность ростовщика закончится ровно в тот момент, когда истечёт отведённый мне срок. Вздохнул я побрёл обратно.

Войдя во двор Древомира, я первым делом заглянул в курятник у задней стены дома. Пять куриц и петух, тощий и злобный. Петруха, видимо, кормил их нерегулярно, и при моём появлении птицы бросились ко мне жалобно кудахтая и размахивая крыльями. Видать жаловались на Петруху.

Я вошел в амбар, зачерпнул из мешка зерна, припасённого Древомиром и рассыпал по земле. Курицы набросились на угощение, кудахча и толкаясь. При этом рябая несушка, перед тем как есть, подошла ко мне и клюнула меня в колено, как будто выполняла обязательный ритуал приветствия.

Раньше подобные выходки курицы злили меня, но сейчас я лишь усмехнулся и протянул руку чтобы погладить рябую, но она шуганулась как чёрт от ладана и побежала клевать зерно. Видимо наши отношения ещё не перешли на новый, дружеский уровень.

Закончив с курами, я направился к бане. Нужно было помыться и осмотреть раны полученные от водных тварей. Кажется их утопцами называли.

Я затащил внутрь охапку дров, сложил их в каменку, высек огонь кресалом и принялся ждать, пока баня прогреется. Сел на лавку, привалился спиной к стене и на минуту прикрыл глаза, чувствуя, как гудят мышцы и ноют натруженные суставы. Ещё бы пару минут и я бы провалился в сон, но каменка наконец раскалилась и от её стенок пошёл сухой обжигающий жар, я стянул через голову рубаху и замер.

По груди, от левого плеча наискось к правому боку, расползалась алая сетка из тонких воспалённых линий, похожая на паутину. Царапины от когтей утопца. Когда я получил эти отметины, они казались неглубокими и безобидными, обычные царапины, каких за неделю в лесу набирается с десяток. Но сейчас кожа вокруг каждой линии покраснела и припухла.

Я провёл пальцами по одной из царапин и поморщился. Горячая, плотная, с характерной пульсацией, которая выдаёт воспалительный процесс. Очевидно что когти твари были грязными, а я вместо того чтобы обработать раны, щеголял как будто бессмертный и занимался делами.

В правом верхнем углу зрения замигало золотистое уведомление, и я перевёл взгляд на полупрозрачные строчки системного сообщения.

ВНИМАНИЕ!

Обнаружено бактериальное заражение.

Степень: умеренная, с тенденцией к распространению.

Запас живы направлен на ускорение метаболических процессов и подавление инфекционного очага.

Текущий запас живы: 215 / 300

Ого. У меня ведь после поездки в город запас живы был забит до краёв. А теперь всё будет выкачано под ноль, для исцеления. Впрочем, это даже хорошо что система автоматически запустила процесс метаболизма. Без неё, я возможно уже бы лежал овощем и пускал слюни.

В прошлой жизни подобные царапины лечились йодом и пластырем, а в запущенных случаях курсом антибиотиков. Здесь же антибиотиков нет, зато есть жива, и она работает не хуже.

Я плеснул воды на каменку и пар ударил в потолок белёсым облаком, обрушившись вниз обжигающей волной. В голове промелькнула мысль что париться при воспалительной реакции не лучшая идея, но я так вонял, что не стал останавливаться на полпути к чистоте.

Забрался на полок, вытянулся во весь рост и уставился в потолок, постепенно расслабляясь. Горячий воздух проникал в каждую пору, в каждую мышцу, размягчал коросты на царапинах и разгонял кровь по сосудам, помогая живе добраться до каждого воспалённого участка. В голову лезли дурные мысли, но я сосредоточился на треске дров и погрузился в подобие транса.

Через полчаса тяжело дыша я выбрался из бани, окатил себя ведром колодезной воды и почувствовал, как тело наливается силой. Царапины на груди по-прежнему алели, но припухлость вокруг них заметно спала, и пульсация утихла, хотя сами ранки размокли и стали сочиться сукровицей.

Я выбежал из бани в одних трусах и вернулся в дом. Подкинул поленьев в печь, проверил мастера. Древомир спал, и постоянно вздрагивал будто ему снились кошмары. Если всё пойдёт по плану, то весьма скоро я поставлю старого на ноги.

Я забрался на печку, подложил под голову войлок, пахнущий дымом и овчиной, и закрыл глаза. Тело гудело от усталости. Чувствуя как отключается сознание я успел увидеть тускло мерцающую строчку системного сообщения в углу зрения:

Бактериальное заражение: нейтрализация 12%. Процесс продолжается.

Надеюсь к утру жива разберётся с заразой процентов на сорок, а через пару дней от царапин останутся только розовые рубцы. А ещё мне надо… Додумать я не успел, так как провалился в сон.

Проснулся я от того что спина ныла так, словно по ней всю ночь маршировал взвод пехотинцев в кованых сапогах. Я разлепил глаза и уставился в закопчённый потолок, на котором паутина покачивалась от сквозняка, как маятник в старых часах.

За окном брезжил серый рассвет. Петухи ещё молчали, но где-то на краю деревни лениво тявкала собака. Я сел на печке и машинально глянул в правый верхний угол зрения.

Бактериальное заражение: нейтрализация 41%. Процесс продолжается.

Текущий запас живы: 0 / 300

Жива за ночь подъела запасы изрядно, но дело своё делала исправно. Царапины на груди ещё саднили, но припухлость почти сошла. Одной проблемой меньше.

Из-за перегородки послышалось дыхание Древомира. Дышал он так как будто каждый вдох стоил ему невероятных усилий. Тихий присвист на вдохе, долгая пауза, хриплый выдох. Ритм повторялся снова и снова, размеренный и пугающий одновременно.

Я скатился с печки и заглянул к мастеру. Он лежал на спине, серый, высохший, с заострившимися скулами. Кружка с водой на тумбе стояла нетронутой. Миска с картошкой тоже.

Я быстро растопил печь, разогрел остатки картошки и отнёс Древомиру. Мастер приоткрыл мутные глаза, посмотрел на миску и отвернулся к стене.

— Не хочу, — прохрипел он.

— А я не спрашивал, хотите ли вы. — Я подсунул ему ложку и сел на край кровати, всем своим видом давая понять что уходить не собираюсь. — Ешьте. Через два дня к пристани подойдёт корабль за нашими столами.

Древомир посмотрел на меня долгим взглядом, в котором усталость боролась с любопытством и любопытство победило.

— Какой ещё корабль? — Голос его дрогнул, но пальцы ухватили ложку.

— Потом расскажу. Ешьте.

Мастер через силу съел половину миски. Запил водой и откинулся на подушку. Я укрыл его тулупом и вышел, аккуратно притворив дверь.

Куры встретили меня у курятника кудахтаньем на грани истерики, как профсоюз на перебитой стройке, когда задерживают зарплату. Рыжая несушка по обыкновению клюнула в колено, за что была награждена лишней горстью зерна. Я рассыпал корм, собрал три яйца, которые оставил в сенях, а после направился к мастерской.

Замок щёлкнул и я вошел внутрь утонув в аромате смолы, лака и стружки. Родной запах от которого руки сами тянулись к инструменту.

Семнадцать столов стояли вдоль стен ровными рядами, накрытые рогожей. Я сдёрнул покрывало с ближайшего и присел на корточки, осматривая товар при утреннем свете, который пробивался через узкое окошко над верстаком.

Первый стол без нареканий. Столешница сияла, ножки стояли крепко, стыки плотные. Второй тоже. Третий заставил меня нахмуриться. Я провёл пальцем по кромке и обнаружил наплыв лака в углу, где обожжённая доска стыкуется с прозрачной рекой. Мелочь, конечно, но покупатель должен получить идеальный стол, а не сделанный на отвали.

На стройке мне попадались прорабы, которые принимали работу по принципу «с трёх метров не видно, значит нормально», и каждый раз потом за ними переделывали.

Я обошёл все семнадцать, снимая рогожу и придирчиво осматривая каждый стол на свету, переворачивая, проверяя ножки на люфт, проводя ладонью по столешницам.

Из семнадцати безупречных оказалось двенадцать. Пять требовали доработки: на одном лак лёг неровно, на другом ножка едва заметно люфтила, у третьего обнаружилась микроскопическая трещинка в лаковом слое, четвёртый нуждался в дополнительной полировке кромки, а у пятого царга слегка отошла от шипа и при нажатии подавала предательский щелчок. Работы часа на четыре, если не отвлекаться.

Я закатал рукава и взялся за шкурку. Каждую неровность, каждый бугорок лака, каждый микрон отклонения я ощущал подушечками так отчётливо, как слепой читает шрифт Брайля. Навык обработки древесины второй ступени вкупе с узлами живы давал такое преимущество, что работа шла почти без остановок. Видать узел в сердце и два в лёгких одарили меня небывалой выносливостью и это радовало.

Наплыв лака я снял мелкой шкуркой в двадцать движений и покрыл заново, тонким равномерным слоем. Люфтящую ножку расклинил сосновым клинышком, вогнав его в паз киянкой до тугого посвиста.

Трещинку зашлифовал и прошёлся поверх каплей свежего лака. Царгу подогнал, вбив шип на место и зафиксировав деревянным нагелем, смазанным рыбьим клеем. Полировку кромки довёл до зеркального блеска, работая шкуркой от грубой к тонкой и заканчивая куском сухой рогожи.

На стройке в начале девяностых мы ставили двери в новостройке. Бригадир Митрич заставлял нас подгонять каждый наличник так, чтобы щель между планкой и стеной не превышала толщину волоса. Мы его за это ненавидели. А через двадцать лет ходили мимо тех домов и видели, что наличники стоят как влитые, без единой трещины. Митрич был прав, потому что мелочей в ремесле не бывает.

К полудню все семнадцать столов стояли в ряд, безупречные, сияющие янтарными столешницами, готовые к отгрузке. Я обтёр руки тряпкой и отступил на шаг, окидывая взглядом своё добро.

Красиво, ничего не скажешь. Каждый стол как маленькая вселенная из обожжённого дерева, застывшей слизи, мха и камешков. Даже после сотни таких изделий я не перестану удивляться тому, как простые природные материалы превращаются в произведение искусства.

Я привалился к стенке и закрыл глаза. Хотелось просто отдохнуть, но я невольно уснул на пару часиков. А когда снова открыл глаза, оказалось что лак успел застыть, пускай и не полностью. Я собирался отправиться домой, но в этот момент дверь мастерской распахнулась и на пороге возник Петруха. Рыжие вихры торчали во все стороны, щёки пылали, грудь ходила ходуном.

— Ярый! — выпалил он, едва переводя дыхание. — По Щуре лодка идёт. Здоровенная, с парусом!

Я замер с тряпкой в руке. Большая лодка с парусом? Это точно не рыбаки. Кирьян обещал прислать корабль через два дня, а прошёл только один.

— Вернее не лодка, — поправился Петруха, почесав затылок здоровой рукой, потому что вторая по-прежнему висела на перевязи. — Баржа какая-то. Здоровая, как амбар. И на ней народ, человек двадцать. Все с оружием.

Может это Кирьян прибыл, а может и нет. Если нет, то это могут быть разбойники или викинги к примеру. Кстати, я понятия не имею существуют ли в этом времени викинги. Но разбойники уж точно имеются. А если из двадцати бойцов найдётся хоть пара культиваторов, то у деревни будут огромные проблемы.

Что ж. Торопиться удел дураков и покойников. На стройке в девяносто втором к нам на объект приехал чёрный «Мерседес» без номеров. Прораб Семёныч выбежал навстречу с распростёртыми объятиями, думал инвестор пожаловал. Оказалось рэкетиры. С тех пор я усвоил простое правило: не знаешь кто пожаловал, не высовывайся, пока не разберёшься в обстановке.

— Сиди здесь и дверь запри изнутри, — велел я Петрухе, вложив ему в руку ключ. — Если через час не вернусь, беги к Древомиру, хватай старого в охапку и вали из деревни. Да, Анфиску с Григорием не забудь и своего деда тоже. А то мало ли. — Напомнил я и улыбнувшись вышел из мастерской.

Петруха захлопнул за мной дверь мастерской. Когда засов лязгнул я быстрым шагом двинулся к южному склону холма, откуда просматривалась излучина Щуры.

Я шёл вдоль домов, стараясь не привлекать внимания, хотя внимания привлекать было особо не у кого. Деревня в полуденный час замирала, потому что все либо были в лесу, либо сидели по домам, занимаясь ремеслом. Только собака у колодца лениво приподняла голову, проводила меня взглядом и снова уронила морду на лапы.

С гребня холма, из-за кустов орешника, открывался вид на реку. Щура в этом месте делала плавный изгиб, образуя широкую излучину с пологим песчаным берегом, к которому в своё время я причаливал на лодке Григория.

Баржа шла уверенно, наискось пересекая течение, целясь прямо к берегу. Широкая, тяжёлая, с просмолёнными бортами и единственным квадратным парусом из бурой ткани. На палубе угадывались силуэты людей, а ещё ящики и бочки, прикрытые рогожей.

На корме стоял человек в тёмном плаще. Коренастый, широкоплечий, с руками заложенными за спину. Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо и услышал крик стражи:

— Тревога!

Мимо меня пронеслись стражники с копьями в руках, спустя секунду мимо пробежал и Тарас с луком в руках. Твою за ногу… Неужели и правда разбойники?