Восхождение Плотника. Том 2

Глава 21

С собой я взял сорок пять золотых монеты. Долг Фадею убрал в один карман, а долг Савелию в другой. Заодно спрятал за голенище сапога трофейный нож и кастет. Мало ли как разговор обернётся. Савелий лютый мужик. Шчу, с Савелием проблем точно не будет, а вот с Фадеем вполне возможно.

Вздохнув я вышел из дома и направился прямиком к Фадею. Деревенские улочки были полупусты, лишь пара баб развешивала бельё на заборе да тощая собака лениво проследила за мной одним глазом, не утруждая себя лаем. Остальные жители судачили о вооруженных гостях которые довольно шустро покинули деревню. Теперь разговоров будет на год вперёд. Чёртовы сплетники.

Двор Фадея Зубастого встретил меня остервенелым лаем. Два пса за коваными воротами забились в истерику, бросаясь на воротины с такой яростью, что казалось, ещё немного, и они вырвутся на свободу.

Слюна летела хлопьями, жёлтые клыки показывались под забором и щёлкали в воздухе, а налитые кровью глаза следили за каждым моим движением. Добрые собачки, ласковые, хоть на выставку вези.

Я остановился у ворот и постучал кулаком в дубовую створку. Спустя минуту засов лязгнул и в щели возникла знакомая рожа безухого амбала, который совсем недавно конвоировал меня от дома Древомира. Он окинул меня тяжёлым оценивающим взглядом снизу вверх и скривился, как от зубной боли:

— Чего припёрся? Фадей тебя не звал.

— Зато я его зову, — ответил я ровным голосом, не отводя глаз. — Скажи хозяину, что Ярый пришёл отдать долг.

— Хозяин у собак, а у меня наниматель. — Буркнул безухий и захлопнул калитку.

За воротами послышались грузные шаги, а потом настала тишина на долгих пять минут. Я уже собирался плюнуть и идти домой, но калитка распахнулась впуская меня внутрь.

На резном крыльце стоял Фадей собственной персоной, заложив руки за спину и раскачиваясь с носков на пятки. На губах играла фирменная улыбка с ямочками, от которой у любого нормального человека инстинктивно сжимается кошелёк. Связка зубов на поясе тихонько покачивалась при каждом движении, побрякивая.

— Ярый! — воскликнул он с такой теплотой, будто встречал блудного сына, вернувшегося после долгих скитаний с покаянием и гостинцами. — Вот уж не ожидал что сам придёшь! Я то уже привык тебя по подворотням выискивать и силой тащить в гости. Проходи! Чай будешь? Или чего покрепче предложить?

Я проигнорировал его театральщину, прошёл через двор, стараясь не смотреть на собак скалящих пасти и остановился в трёх шагах от крыльца.

— Ни того, ни другого, — я встал так, чтобы солнце светило Фадею в глаза, а мне в спину. — Я ненадолго.

Я полез в карман и достал заранее отсчитанные монеты. Сорок тяжёлых кругляшей, правда все они в ладонь не поместились и пришлось вытащить лишь треть. Монеты тускло блеснули в послеполуденном солнце, и свет скользнул по их граням неровными бликами.

Фадей вздохнул, а его весёлые глаза изменились, став узкими и уставшими. Ростовщик медленно спустился с крыльца, каждую ступеньку преодолевая с нарочитой неспешностью. Подошёл вплотную и уставился на золотую горку на моей ладони. Он щёлкнул пальцем и безухий принёс поднос, куда я и сгрузил остатки монет.

— Откуда такое богатство если не секрет? — Спросил он смотря на горку монет.

— Заработал, — я даже не моргнул. — Я ж столы делаю, если не слышал. Приходи, и тебе сделаю, если заплатишь.

— Хэ! Едва долг вернул, уже на мне заработать собрался? Хитёр. Хитёр. — Покачал головой Фадей.

Фадей протянул ухоженную руку с двумя перстнями и взял одну монету двумя пальцами. Поднёс к правому глазу, повертел, разглядывая чеканку. Попробовал на зуб. Потом взял вторую. Третью, а за ней и четвёртую.

Проверял он каждую монету без исключения. Вот что значит бывалый прохиндей. Никому не доверяет, в том числе самому себе. Я стоял и терпеливо ждал, потому что торопить ростовщика, считающего деньги, всё равно что торопить бетонщика, заливающего фундамент. Результат от спешки не улучшится, а вот проблем прибавится.

— Где ещё десять монет? — Спросил Фадей. — Должно быть пятьдесят, если я не ошибаюсь.

— Ошибаешься. Ты по золотому за день просрочки начислял, а до конца срока осталось десять дней. Вот я и принёс тебе сорок золотых, а не пятьдесят.

Фадей расплылся в хищной улыбке и хмыкнул.

— Ну что ж, — произнёс ростовщик. — Считать ты умеешь. Стало быть и долг закрыт.

— Ага. Закрыт. — Кивнул я и стальным тоном добавил. — Расписку давай.

— Какую расписку? — Фадей слегка приподнял брови, изображая удивление.

— Долговую. Которую я подписывал, когда брал в долг. Иначе я уйду, а через неделю ты заявишь, что никаких денег не получал.

— Не доверяешь мне? — Наигранно возмутился он.

— А ты сам себе доверился бы?

На стройке подрядчики, не берущие расписок, заканчивали банкротством. Это я усвоил в девяносто третьем, когда заказчик «забыл» про аванс в двести тысяч и поклялся на чём свет стоит, что никаких денег не видел, а бухгалтерша, которая принимала платёж, внезапно уволилась и уехала к родственникам в Саратов.

С тех пор железное правило: бумага, подпись, печать. Без документа нет сделки. Хоть в двадцать первом веке, хоть в средневековом, хоть на Марсе. Впрочем, я только что отгрузил Кирьяну семнадцать столов не взяв с него расписки. Но тут не о чем волноваться, ведь кроме меня такие столы больше никто не делает. А вот с Фадеем совсем другая история.

— Грубо. Можно сказать что ты ранил моё чуткое сердце. — Помедлив сказал Фадей.

На его лице промелькнула тень раздражения и тут же исчезла. Видать, ростовщик рассчитывал, что я отдам монеты и уйду, как уходил прежний Ярик, не спрашивая лишнего и радуясь, что руки и ноги целы. Но я не Ярик, и документооборот для меня важнее вежливости.

Фадей кивнул, развернулся и зашёл в дом. Половицы крыльца скрипнули под его сапогами, дверь хлопнула, и я остался во дворе наедине с безухим амбалом и собаками. Амбал смотрел на меня с тупым недоумением. Очевидно он не понимал где алкаш сумел раздобыть такую груду золота.

Фадей вернулся через минуту с мятым свитком пергамента в руке. Долговая расписка, с корявым крестиком Ярика внизу и жирной размашистой подписью ростовщика поверх сургучной кляксы. Пергамент был засаленным по краям, с пятном от свечного воска в углу, и от него пахло чернилами.

Ростовщик протянул мне свиток, а я тут же развернул его и пробежал глазами. Сумма, дата, условия, имя кредитора, крестик заёмщика. Всё сходилось. Пергамент я свернул и убрал за пазуху, потому что документы такого рода лучше хранить при себе, пока не появится возможность сжечь их в печи, убедившись, что огонь съел все буквы до последней.

— Счастливо оставаться, — бросил я, разворачиваясь к выходу.

— Ярый, — окликнул Фадей. — А ты изменился, — произнёс он негромко. — Месяц назад ты был отбросом. А сейчас…

Он пожевал губами, подбирая слово, и связка зубов на его поясе качнулась.

— А сейчас я пойду домой и постараюсь забыть что знаком с тобой. — Закончил я за него фразу и вышел через калитку на улицу.

Засов лязгнул за спиной. Псы снова начали надрываться лаем, провожая меня.

Я шёл по деревенской улице, и расписка за пазухой казалась легче пёрышка, хотя до этого я чувствовал что она весит сотни тонн, которые могут меня расплющить в любой момент. Теперь же долг исчез.

От Фадея я направился прямиком к Савелию, благо жил он на другом конце деревни и по дороге у меня было время привести мысли в порядок. План на будущее выглядел просто и сложно одновременно. Отдать монеты лекарю, разузнать про священную рощу, а после сунуть голову в пасть трухлявого пня и надеяться что моя голова уцелеет. План надёждый как наш уговор с Борзятой.

Спустя десять минут я добрался до дома Савелия. Из пристройки доносился стеклянный перезвон и невнятное бормотание, а значит лекарь был на месте. Я стукнул по дверному косяку и заглянул внутрь.

Савелий колдовал над деревянным столом, заставленным пузатыми бутылочками, мешочками и глиняными плошками. Сухопарая фигура лекаря склонялась над мутноватым отваром, который он помешивал палочкой с таким сосредоточенным видом, будто от результата зависела судьба человечества. Увидев меня, Савелий прищурился и молча вытер руки о передник.

— Опять кто-то помирает? — Вздохнул он.

— Почти. — Усмехнулся я и протянул ему четыре золотых и добавил один сверху.

— Тут лишнее. — Буркнул Савелий. — Долг был четыре монеты.

— Это за то что будешь навещать Древомира, в течении недели.

Савелий уставился на маленькую золотую горку на своей ладони. Тёмные внимательные глаза профессионально оценили монеты, скользнули по моему лицу, и лекарь медленно поднял левую бровь.

— Каждый день, говоришь? — Савелий вытер ладони о передник повторно, хотя руки были уже сухие. — И ради чего? Я же объяснял что ему только чудо поможет. Сердце сдаёт, лёгкие свистят, кровь густая как дёготь. Что я, по-твоему, должен сделать? Смотреть как он угасает и вздыхать над его бренным телом?

— Чудо я организую, — ответил я и сам поразился тому, насколько уверенно прозвучали мои слова. — Ваше дело не дать ему умереть, пока я это чудо ищу.

— Ладно, — кивнул лекарь, скрестив руки на впалой груди. — Зайду к нему сегодня вечером. Но имей в виду, — Савелий поднял указательный палец, длинный и тонкий, как сухая лучина, — если через неделю чудо не случится, то ему уже никакие деньги не помогут.

— В неделю я всяко уложусь. — Улыбнулся я и вышел из избы.

Душа пела от ощущения что я больше никому ничего не должен. Осталось самое простое, а именно выяснить, как не сдохнуть в лесу, полном нечисти, и добраться до места, куда даже бывалые охотники соваться боятся. Для этого мне нужен человек, который знает лес лучше, чем я знаю устройство стропильной системы.

Изба Тараса стояла у самого частокола, и каждый раз подходя к ней я невольно отмечал, что место для дома выбрано грамотно. Обзор на три стороны, подступы простреливаются с крыльца, а до ближайшей вышки стражников рукой подать. Если бы я проектировал оборонительный периметр для деревни, то поставил бы наблюдательный пост именно здесь, и видимо Тарас думал так же, когда строился.

Берестяная крыша в три слоя лежала ровно, без провисов и затёков. Во дворе царил привычный охотничий порядок: коптильня с едва заметным дымком, верстак с разложенным инструментом, стойка с луками под навесом. Только сегодня помимо всего прочего на верстаке лежала освежёванная заячья туша. Видать он только что из леса вернулся.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Дверь открылась почти сразу, потому что Тарас не из тех, кто заставляет гостей топтаться на пороге. Жилистый, обветренный, с цепким взглядом охотника и молча отступил в сторону, пропуская внутрь.

В избе пахло дёгтем, смолой и сушёными травами. Связки полыни и зверобоя покачивались под потолочными балками при каждом сквозняке. На стене в ряд висели луки и колчаны, а рядом связки стрел, рассортированных по длине и толщине с такой педантичностью, которой позавидовал бы любой завхоз. У печи лежала стопка волчьих шкур, серых и бурых, свёрнутых аккуратными рулонами.

— Садись, — бросил Тарас, кивнув на лавку у стола. — Травяной чай будешь?

— Буду, — ответил я и сел с ходу перейдя к делу. — Тарас, мне нужно в священную рощу.

Охотник, наливавший кипяток из самовара замер. Струйка горячей воды продолжала литься мимо кружки на стол, а Тарас пару секунд этого не замечал, что говорило о многом. Потом он медленно поставил кружку на стол и глухо произнёс:

— Я тебе в прошлый раз что сказал?

— Что лешак мне глотку порвёт. Это я помню, — кивнул я. — Но мне кровь из носу нужно туда попасть.

— Зачем? — Пробасил Тарас.

— Древомир помирает. Савелий руками развёл, а Пелагея взялась поставить его на ноги.

— Ты из ума выжил? Веришь ведьме? — Спросил он сев напротив.

Я не ответил, а он помолчал, почесал подбородок, глядя в окно и кивнул.

— Ладно. Ты хоть и странный, но далеко не дурак. И к ведьме не пошел бы, если б были другие варианты, — наконец выдавил Тарас, подняв на меня тяжёлый взгляд. — Раз ты твёрдо решил подохнуть, то слушай и запоминай, второй раз повторять не стану.

Он налил мне и себе кипятка, добавил в кружки настоя из заварника, а после отхлебнул из кружки и поморщился от горечи.

— Священная роща стоит в десяти верстах от деревни. Идти нужно через ельник, потом вниз по склону к оврагу с ручьём, а за оврагом начинается старый бор. Вековые сосны, каждая толщиной в два моих обхвата, а я, как ты видишь, не тощий. Земля под ними чистая, без подлеска и кустарника. Мох в три пальца толщиной и тишина стоит такая, что собственное сердце слышишь. От этой тишины хочется бежать куда глаза глядят, потому что лес не должен быть настолько тихим.

Тарас провёл пальцем по столу, рисуя невидимую карту, и я машинально проследил за его рукой, отмечая для себя направления.

— Роща в самом центре бора, — продолжил он. — Узнаешь по деревьям, потому что они другие. Не сосны и не ели, а дубы. Старые, кривые, с белёсой корой, таких нигде больше в наших краях не встретишь. Стволы светятся в сумерках, слабо, едва заметно, но если знаешь куда смотреть, увидишь зеленоватое мерцание по всей длине от корней до нижних ветвей. Деревья стоят кругом, как столбы в хороводе, а в центре этого хоровода…

Тарас нахмурился и умолк на полуслове, будто воспоминание было неприятным, как зубная боль.

— В центре камень, — продолжил он после паузы. — Плоский, серый, по пояс высотой, гладкий сверху и шершавый по бокам. Похож на жертвенный алтарь, и видимо это он и есть. Батька мой рассказывал, что в старые времена на этом камне оставляли подношения Лешему. Мёд, свежий хлеб, первый улов из реки. Леший забирал подношения, и лес стоял спокойный, зверьё водилось в изобилии, а деревья не валило ни ветром, ни гнилью. Но это было давно, ещё до того как Микула стал старостой, и с тех пор к роще никто из деревенских не ходил.

— А как же волхв который пропал два месяца назад? — перебил я, отставляя кружку.

— Через неделю после того как по деревне прошел волхв, Лёнька Косой, обходил дальние силки и случайно забрёл к границе бора. Лёнька мужик осторожный, в рощу не полез, но мимо проходя заметил на камне странные отметины. Глубокие борозды, словно кто-то зубилом выбивал, и борозды эти складывались в какие-то руны или знаки, которых раньше там не было. Да я и сам знаю что камень гладкий всегда был как лысина деда Тимохи, а тут вдруг рисунки на нём появились.

— Думаешь волхв их выбил?

— Угу, — Тарас кивнул и продолжил, понизив голос, будто боялся, что лишние уши его услышат. — Ещё Лёнька заметил, что один из белых дубов почернел. Не целиком, а ствол, от самых корней и до первых ветвей, будто по нему шарахнула молния. Только обгорелой коры не было, и дымом не пахло, просто древесина стала чёрной, как печной уголь.

Тарас допил остывающий отвар и перевернул кружку вверх дном, как делают после поминок, и этот жест мне не понравился.

— Вот тебе моё мнение, хоть ты и не напрашивался, — произнёс он, глядя мне в глаза без тени усмешки. — Волхв ритуал какой-то провёл и повредил связь Лешего с рощей. Потому лешак и поехал кукухой. Знать бы такой расклад раньше, я бы этому волхву в затылок стрелу пустил и дело с концом. Сегодня пока за зайцем ходил, на волков наткнулся, вон шкуры лежат. Глаза бешенные, зеленью горят, а из пасти пена идёт. Никак леший наслал. Ну и бросились на меня окаянные. Перебил всех до одного. Правда последний за ногу тяпнуть успел. Благо не сильно.

— Выходит в лесу ещё опаснее стало?

— Стало. А станет ещё хуже, так как не вижу я шанса что лешак внезапно в себя придёт.

— Стало быть будем его откачивать. — Улыбнулся я и отпил из кружки. Отвар оказался мерзейший, и я решил больше его не пить. — Как туда безопаснее всего добраться? — поинтересовался я стараясь не корчиться от горечи предложенного чая.

— Безопасного пути нет, — отрезал он. — Лешак контролирует весь лес от оврага до болота и от реки до восточных холмов. — Тарас помолчал и добавил. — Правда есть одна штука…

Тарас помедлил, будто пытался что-то вспомнить, а после продолжил.

— На рассвете, в первый час после восхода, лесная нечисть слабеет. Батька мой всю жизнь в этом лесу прожил и говорил, что всякая потусторонняя дрянь привязана к ночи. Днём они тоже опасны, не спорю, но на рассвете сила их намного меньше. Если выйдешь затемно, до первых петухов, и к восходу будешь уже у оврага, то будет шанс проскочить через бор до того, как лешак придёт чтобы разорвать тебе глотку. И ещё одно. Не бери с собой топор.

— Почему? — я невольно покосился на свой пояс, где обычно висел топорик.

— Потому что Леший, это дух леса, его хранитель и защитник. Идти к нему с топором за поясом, всё равно что заявиться к кузнецу с ведром воды и встать у разожженного горна. Лешак воспримет это как прямую угрозу. Ведь чёрт тебя знает на кой ты в его рощу зашел? Вдруг дуб срубить хочешь?

— Разумно. Стало быть обойдусь без топора. — Кивнул я.

— Ах, да. Услышишь хохот, замри на месте и стой как вкопанный. Увидишь зелёные огни между стволов, не вздумай бежать. Побежишь, и он тебя загонит, как волчья стая загоняет оленя по глубокому снегу. Стой и жди. Лешак всегда пугает, прежде чем напасть. Если не побежишь, и не запаникуешь, он может отступить. Не факт что отступит, но Лёньку в прошлый раз не тронул.

Звучит обнадёживающе. Примерно как инструктаж по технике безопасности перед работой на высоте, когда тебе говорят, что страховочный пояс не гарантирует выживания, но без него гарантирует обратное. Я кивнул, стараясь запомнить каждое слово, потому что в лесу мне никто подсказки давать не будет.

На прощание Тарас порылся на полке у печи и протянул мне маленький горшочек, плотно закупоренный деревянной пробкой. Я откупорил и принюхался, отчего нос едва не вывернулся наизнанку. Внутри оказалась бурая жирная мазь, пахнущая так, будто кто-то смешал дёготь с полынным отваром и добавил в эту адскую смесь порцию застарелого медвежьего жира и носки гастарбайтера.

— От батьки осталась, — пояснил Тарас, глядя как я морщусь. — Дёготь, полынь и медвежий жир. Натрёшь руки и шею перед тем как войти в лес, и мазь отобьёт твой запах. Зверьё в первую очередь чует добычу носом, а уже потом выслеживает глазами и ушами. Это от лешака не спасёт, если он решит тебя прикончить, но лишнюю минуту всяко выиграет.

Я принял горшочек и убрал его за пазуху.

— Спасибо, Тарас, — произнёс я, поднимаясь с лавки.

Охотник молча кивнул, но когда я уже взялся за дверную ручку, его голос догнал меня в спину:

— Ярый. Если через три дня не вернёшься, я пойду искать. Но если найду только кости, не обессудь, закопаю где найду. Тащить труп обратно через весь лес, не стану, спину сорву.

— Договорились, — усмехнулся я и вышел во двор.

Осенний ветер ударил в лицо, прогоняя остатки аромат мази засевший в ноздрях. Я стоял у крыльца Тарасовой избы и смотрел на лес за частоколом, который отсюда выглядел обманчиво мирным.

Итак, что мы имеем? Маршрут через ельник, овраг и бор. Выходить нужно затемно и бежать быстро, ведь у меня будет всего лишь час. А за час преодолеть десять вёрст весьма непростое занятие, даже по прямой, а через лес…

Кстати, Тарас безусловно надёжный источник, но он пересказывал чужие слова, а чужие слова как ксерокопия чертежа, общие контуры видны, но размеры плывут и допуски гуляют. Мне же нужен первоисточник. Я толкнул дверь в избу охотника и спросил:

— Тарас, а где Лёнька живёт?