Восхождение Плотника. Том 2

Глава 18

В тишине раздался оглушительный всплеск и из воды вынырнула жуткая тварь покрытая водорослями. Она вцепилась обеими лапами в весло и рванула на себя. Я увидел её лишь на мгновение. Но этого хватило чтобы волосы встали дыбом.

Она была похожа на человека. Но только на первый взгляд. Голова круглая, безволосая, покрытая мелкой чешуёй серо-зелёного цвета. Вместо ушей жаберные щели, пульсирующие при каждом вдохе. Глаза широко расставлены, выпуклые, мутно-белые, без зрачков. Мёртвые глаза, как у рыбы, пролежавшей сутки на прилавке.

Рот раскрылся, обнажив два ряда игольчатых зубов. Острых, загнутых внутрь, как у щуки. Из глотки вырвался звук, нечто среднее между визгом и бульканьем.

Руки твари заканчивались не пальцами, а когтями. Длинными, чёрными и изогнутыми. Между ними натянулась порванная перепонка.

Справа спустя мгновение вынырнула вторая тварь. Она ухватилась за борт лодки и потянулась ко мне. Когтистая лапа мелькнула в воздухе пытаясь полоснуть меня по бедру.

Я среагировал на чистом рефлексе. Перехватил нож обратным хватом, отдёрнул ногу назад, а после со всего размаха всадил лезвие в лапу держащуюся за борт. Клинок пробил перепонку между костями и вошёл в доску борта. Тварь оказалась пришпилена к обшивке, как бабочка к картону.

Визг ударил по ушам с такой силой, что в голове зазвенело. Тварь забилась, дёргая пришпиленной рукой. Лодка затрещала, но нож сидел крепко. Из раны хлынула зеленоватая жидкость пахнущая гнилью.

Я собирался пробить твари по морде с ноги, но не успел. Первая тварь оторвала весло из уключины и ухватилась за планшир. Плоскодонка накренилась влево. Вода полилась через край, заливая ноги.

Речная погань раскачивала лодку мерными рывками. Край уходил вниз, потом возвращался. Каждый раз всё глубже. Ещё пара качков, и лодка пойдёт ко дну.

Я рванулся влево, но нога скользнула по мокрому дну. Равновесие ушло из-под ног и я грохнулся на спину, ударившись затылком о днище. В глазах вспыхнули искры. Небо закрутилось над головой, голубое с белыми разводами облаков. Красивое небо, смотря на такое и умереть не… Какой к чёрту умереть⁈ Ярый! Встать! Живо!

Я уже упёрся руками в дно лодки когда зубастая тварь запрыгнула внутрь. Мокрая туша обрушилась на меня сверху. Кривые пальцы вцепились в рубаху и рванули её на себя. Ткань лопнула, как бумага. Следом когти полоснули по коже, от ключицы наискось до рёбер. Боль была обжигающей, но в тоже время не шла ни в какое сравнение с той болью которую я испытывал создавая новые узлы.

Я заорал и выставил руки перед собой. Тварь нависла надо мной, скалясь. Игольчатые зубы клацнули в сантиметре от шеи и впились в левое предплечье. Из пасти твари несло тухлой рыбой и гнилью. Кровь хлынула из предплечья и стала заливать мне лицо. Скрипя зубами от боли я нащупал кастет в кармане и пальцы сами собой скользнули в отверстия, готовя оружие к бою.

Чешуйчатая гадина была тяжёлой и невероятно сильной. Когти полосовали рубаху и кожу, оставляя жгучие борозды. Зубы щёлкали, тянулись к горлу. Вторая тварь, приколотая ножом, визжала и рвалась на свободу.

Выдернув руку из кармана, я коротким движением ударил существо навалившееся на меня в висок, отчего его голова дёрнулась в сторону и сильнее прокусила моё предплечье. Я ударил снова и это твари не понравилось, она отпустила мою руку и разинув зубастую пасть завизжала пытаясь дотянуться до моей шеи.

Зубы снова клацнули в сантиметре от моего горла. Я втянул подбородок и ударил в третий раз. Бронзовые дуги впечатались в скулу, содрав чешую до белёсого хряща. Тварь взвизгнула и отпрянула на секунду.

Этой секунды мне хватило. Кастет вновь обрушился на висок с хрустом раскалывающегося арбуза. Рыбоподобная дрянь отлетела к дальнему краю лодки. Посудина качнулась, зачерпнув воды. Я вскочил на четвереньки и бросился добивать. Прыгнул сверху на паскуду и лупил до тех пор, пока её череп не треснул залив меня холодной зеленоватой жижей.

Тело твари задёргалось в предсмертных конвульсиях, скрючившись на дне плоскодонки и обмякло.

Тяжело дыша я привалился к борту лодки, хватая ртом воздух. Грудь горела от порезов, предплечьё подёргивало от укуса. А у борта лодки визжала вторая тварь пытаясь выдернуть нож, который я так удачно вколотил в борт лодки.

Я перегнулся за край плоскодонки и выловил весло из воды. Оно плыло в метре от меня. Подтянул его к себе, перехватил двумя руками поудобнее словно бейсбольную биту.

Нечисть увидела замах и забилась сильнее. Выпуклые бельма уставились на меня. Пасть раскрылась в беззвучном крике. Весло обрушилось на макушку со всего размаха.

Бельма нечисти закатились. Тело обмякло, повиснув на пришпиленной руке. Немного помедлив, я достал трофейный нож отнятый у амбалов из-за голенища сапога и вогнал его в шею твари, откуда струёй ударила желёная жижа. После чего брезгливо выдернул нож, обмыл его в воде и спрятал в сапог, только после этого стал вытаскивать из борта нож который немногим ранее отобрал у внуков старосты.

Проклятье, а это уже становится традицией. Отбирать ножи у обидчиков. Скоро у меня будет целая коллекция! Я выдернул нож одним рывком. Лезвие вышло с чавкающим звуком, и безвольное тело соскользнуло в воду.

Первую тушу я вышвырнул в воду следом. Оба тела закачались на поверхности, медленно уплывая вниз по течению. Зеленоватая кровь расходилась вокруг них кольцами, окрашивая воду в мутный болотный цвет.

Я сидел на залитом водой днище. Дышал так, словно пробежал марафон в противогазе. Кастет намертво прилип к пальцам, разжать кулак не получалось. Руки тряслись, грудь горела от порезов. По щеке текло что-то склизкое.

Вытер лицо рукавом и посмотрел на мутный след. Кровь этих тварей остывала на коже, стягивая её как засыхающий клей. Я сплюнул в воду и потянулся к веслу.

Нужно грести к левому берегу. Григорий ведь предупреждал, а я утонул в своих мыслях и забыл. Вёсла заскрипели в уключинах. Лодка двинулась вперёд, оставляя за кормой расплывающееся бурое пятно. Два тела медленно уходили вниз по течению, кружась в ленивом водовороте.

Я грёб и поглядывал на воду. Пузыри больше не появлялись. Пение птиц потихоньку возвращались. Через четверть часа лес по правому борту снова зашелестел и утонул в щебете птиц.

Солнце по-прежнему светило ярко и безмятежно. Река несла свои воды как ни в чём не бывало. Словно пять минут назад меня не пытались сожрать. До родной деревни оставалось всего ничего. Я стиснул зубы, налёг на вёсла и погрёб вдоль левого берега.

На правом берегу, среди корней прибрежной ивы, что-то шевельнулось. Мелькнула серо-зелёная макушка, блеснули мутно-белые глаза. И всё это скрылось под водой без единого всплеска. Однако нападения не последовало. Странно всё это. Будто тварей что-то держало на правом берегу и не давало доплыть до левого. Может волхвы раскидали какие-то обереги или ещё что? Чёрт их знает.

Когда мышцы стали пылать огнём и отказывались двигаться, деревня показалась из-за излучины как-то разом, вся целиком, словно кто-то отдёрнул занавеску. Частокол на холме, вышки с дымящимися трубками стражников, покосившиеся крыши, огороды и задворки, от которых по склону тянулись жёлтые полосы выжженной травы.

Я направил лодку к пологому берегу, где из глинистого откоса торчали корни старых ив, и загнал её носом в мелководье. Весло воткнулся в илистое дно, и лодка остановилась позволив мне спрыгнуть на берег. С трудом я вытащил плоскодонку на берег и полез вверх по склону, цепляясь руками за траву.

Добравшись до частокола, я кивнул стражнику на вышке и тот тут же спрыгнул вниз завалив меня вопросами.

— Ха! Ярый, ты где пропадал? А чего весь в крови? Медведь в лесу напал что ли? Или это ты с перепоя в куст малины влез и рубаху порвал?

— Очень смешно. — Скептически ответил я и пошел дальше.

— Да ладно тебе. Чё ты? Обиделася что ли? Расскажи чё случилось то?

— Жена твоя поцарапала меня в порыве страсти. — Буркнул я, но стражник не услышал.

Деревенская улица встретила меня запахом навоза, печного дыма и кислой капусты, и все три аромата перемешались в такой коктейль, от которого нос нормального человека попытался бы сбежать с лица. Но для меня после болотной сырости ведьминых угодий и дыхания тварей напавших на реке даже навоз ощущался почти как дорогой парфюм. Родные ароматы, чтоб их.

Я свернул на тропинку, ведущую к дому Древомира, и прибавил шагу, потому что беспокойство за мастера грызло меня с самого утра. У калитки Древомирова дома я остановился перевести дыхание и увидел Петруху. Рыжий детина сидел на крыльце, подперев щёку кулаком, и ковырял ногтем заусенец на большом пальце с сосредоточенностью хирурга, проводящего операцию на открытом сердце.

При виде меня он вскочил с такой скоростью, что крыльцо жалобно скрипнуло, а половица под его левой ногой прогнулась на добрый сантиметр.

— Ярый! — выпалил Петруха, и на его веснушчатой физиономии проступило такое облегчение, какое я видел только у прорабов, когда им сообщали, что проверка из Ростехнадзора перенесена на следующий квартал. — Ты чё такой потрёпанный? Случилось чего?

— Ага. Аллергия у меня, вот и расчесал кожу до крови, — усмехнулся я, сбрасывая мешок на крыльцо. — Как мастер?

Улыбка мигом слетела с Петрухиного лица, и он покосился на дверь, понизив голос до шёпота, который при его комплекции звучал примерно как нормальная человеческая речь:

— Худо, Ярый. Совсем худо. Третий день не встаёт. Есть почти перестал, только воду пьёт, да и то через силу. А вчера ночью бредил и звал какую-то Пелагею.

Пелагею значит он звал? Не меня, спасителя старческой морды, а ведьму, в которую когда-то был влюблён. Оно и понятно, когда человек чувствует приближение конца, он вспоминает людей, которых любил. Даже если любовь эта осталась безответной.

— Ну что Петя? Танцуй. Я сплавал в город и немного заработал. — Сказал я протянув Петрухе четыре золотых.

Петруха моргнул, не веря смотря на мою ладонь. Рот его приоткрылся от удивления, веснушки расползлись по лицу, глаза округлились, и он стоял не шевелясь секунд пять, прежде чем до его мозга дошло, что золото настоящее и никуда не исчезнет, как и его свадьба с Анфиской.

— Это на троих? — выдохнул он.

— Это только твоя доля. — Улыбнулся я вложив монеты в его громадную ладонь.

Петруха сжал кулак и взвизгнув от счастья стиснул меня в объятиях так что рёбра захрустели.

— Ярый! Ярый! Я же так скоро женюсь получается! Ещё чуть чуть и…

— Отпусти, задушишь, — прохрипел я, и Петруха разжал руки, но продолжал сиять так, будто проглотил лампочку.

— Прости. Эт я, от переизбытка чувств. — Виновато произнёс Петруха.

— Всё нормально. Можешь идти отдыхать. Я сам за мастером присмотрю.

— Ага. Ты это, если чего, шуми. Я подскочу и помогу.

— Договорились.

Петруха кивнул, спрятал золото за пазуху, прижав их ладонь к груди и метнулся к калитке с грацией молодого лося. Перемахнул через неё, не потрудившись открыть, и понёсся по улице радостно насвистывая какую-то мелодию.

Я проводил его взглядом, а после вошёл в дом.

В горнице пахло застоявшимся потом. Видать мастер в баню давненько не ходил. Да и как он сходит, если уже третий день не встаёт с кровати? Ставни были прикрыты, и в полумгле я не сразу разглядел Древомира, ведь он будто слился с кроватью, став её частью, как старая подушка или сбившееся одеяло.

Мастер лежал на спине, укрытый овчинным тулупом до подбородка. Борода торчала над краем тулупа. Лицо было серым, высохшим, с запавшими глазами и обострившимися скулами, по которым я определил, что за неделю он потерял килограммов пять, не меньше. Грудная клетка быстро поднималась и опускалась, при каждом вдохе из горла доносился тихий, едва слышный присвист.

Я присел на край кровати и Древомир тут же открыл глаза. Мутные, красные, с желтоватыми белками, в которых читалась такая усталость, что мне на мгновение стало физически больно на него смотреть. Он перевёл взгляд на меня, моргнул и слабо шевельнул губами.

— Ярый… --- прохрипел он, и голос его прозвучал как шелест наждачной бумаги по сухому дереву. — Послушай, — начал он, и каждое слово давалось ему с усилием. — Мне совсем худо, Ярый. Чую, скоро помру.

— Мастер, вы чего помирать-то собрались? — перебил я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, хотя внутри всё сжалось. — Вы ведь говорили, что всех нас переживёте. Помните?

На сухих, потрескавшихся губах мастера проступила слабая улыбка, от которой морщины на лице разгладились, и на мгновение он стал похож на того Древомира, которого я знал, грозного, ворчливого и несгибаемого. Но улыбка продержалась всего пару секунд и погасла, как лучина на сквозняке.

— Видать, судьба решила по-другому распорядиться, — произнёс он тихо, глядя в потолок. — Мастерская и дом тебе останутся, наследников то я не нажил.

— Да бросьте, нечего себя раньше времени хоронить. — Начал было я, но Древомир меня прервал.

— Послушай. Тебе лучше продать что сможешь и уехать отсюда, — продолжил Древомир, и голос его стал жёстче, несмотря на хрипоту. — Насовсем. Собери барахло, возьми инструменты, и уезжай в место, где тебя никто не знает. Устроишься в городе, мастерскую откроешь. Руки у тебя теперь не кривые, голова варит, а столы твои… — Он помолчал и добавил тише. — Столы твои, паршивец, лучше моих.

Древомир поднял трясущуюся руку и ткнул меня пальцем в грудь.

— Староста не даст тебе житья. Фадей тоже. Ты для них бельмо на глазу, прокажённый алкаш. А когда узнают что ты зарабатываешь больше, чем вся деревня вместе взятая, то и вовсе придушат ночью. Таких не любят, Ярый. Таких давят.

— Никуда я не уеду, — твёрдо сказал я. — Помирать вам рановато, а со старостой и его прихлебателями, я разберусь. Тем более что я за одну ходку в город заработал семнадцать золотых. Скоро на ноги вас поставлю и всё наладится.

Я полез в карман и выложил на тулуп перед мастером оставшееся золото. Монеты легли на грубую овчину маленькой блестящей горкой, и даже в полумгле горницы было видно, как по лицу Древомира пробежала тень изумления.

— Этого хватит на лекаря, на лекарства и на всю зиму едой запастись, — добавил я. — Мясо, молоко, мёд, всё что нужно, чтобы поставить вас на ноги.

Древомир уставился на золото и долго молчал, а когда наконец перевёл на меня взгляд, в его красных воспалённых глазах мелькнуло что-то такое, чего я раньше никогда в них не видел. Нечто влажное, отчего он поспешно отвернулся к стене и закашлялся, но кашель этот звучал подозрительно натужно, словно мастер использовал его как предлог, чтобы скрыть непрошеную слабость.

— Паскудник, — Заставил старого слезами давиться.

— Я старался. — Улыбнулся я.

Древомир хотел что-то ещё сказать, но в дверь постучали. Не вежливо, как стучат соседи или знакомые, а требовательно, как стучат люди, привыкшие к тому, что им открывают быстро и без лишних вопросов.

Я быстро сгрёб монеты с тулупа и сунул их под кровать Древомира.

— Сейчас вернусь. — Сказал я, навсякий случай вытащив нож принадлежавший внуку старосты из-за пояса и прижал его к предплечью скрыв от лишних глаз.

Я вышел в сени и открыл дверь, увидев на крыльце двоих. Здоровенных, широкоплечих мужиков в кожаных безрукавках поверх льняных рубах. У одного через переносицу шёл белёсый шрам, у второго отсутствовала половина левого уха, и оба смотрели на меня с ленивым безразличием сытых дворовых псов.

— Фадей зовёт в гости, — произнёс безухий. — Прямо сейчас.

Можно было отнекиваться, упираться, прятаться за дверью, как наверняка делал прежний хозяин этого тела. Но я не Ярик. Я Иван Петрович Королёв, и за сорок пять лет на стройке я усвоил одно непреложное правило: от кредиторов не бегают, с ними разговаривают. Причём чем раньше поговоришь, тем дешевле обойдётся разговор.

— Пошли, — кивнул я, захлопнув дверь за спиной.