Русь непокоренная 3. Воевода

Глава 9

Москва

15 февраля 1238 года

Сотник Алексей приоткрыл люк, прикрывавший выход из лаза. Выглянул, осмотрелся. Ордынцев поблизости не было. Но он не сразу вылез, осторожничал. Первые секунды могут сыграть важнейшую роль во всем деле.

Когда конструировали крепость Москвы, учитывали, что лаз из крепости должен быть недалеким, но при этом выходить где-нибудь в таком месте, чтобы осаждающим было сложно тут же отреагировать и захватить осаждённых, идущих на вылазку.

Однако, когда проектировал московские укрепления, то даже не предполагали, что к стенам города могут подойти такие полчища врагов. Лаз был узким настолько, что через него могли пройти только бойцы, выстроенные в ряд, и то — сгибаясь.

Однако провести подобным ходом сотню бойцов, или даже полторы сотни — вполне решаемая задача. Если только среди этих бойцов не было бы таких взрослых и могучих воинов, как кузнец Аким. И если они не несли с собой такое громоздкое и тяжёлое оружие, как молот Акима.

Но путь пройден, позади остаётся Москва, впереди метательные машины ордынцев. Следом за сотником Алексеем начинали, словно бы из-под земли, вылазить русские ратники. Их всего сто пятнадцать воинов. Но все полны решимости и уже причастились в церкви, так как никто не рассчитывает возвращаться в город.

Ну а если умирать, то нужно сделать это не столько красиво, сколько эффективно, забрав с собой как можно большее количество врагов. Но главнее смертей ордынцев — уничтожить те исполины, механизмы, которые уже второй день со всё более нарастающей эффективностью продолжали закидывать камни, реже — горшки с горючей смесью. Стена и строения, как и люди, внутри периметра уже пострадали от больших камней и огня.

У монголов оставалось семь камнемётов. Катапультами, которые были устроены на стенах Москвы, удалось разломать и частью сжечь пять ордынских механизмов.

После китайские и арабские инженеры что-то подкрутили, увеличили натяжение, оттянули ордынские камнемёты подальше. И теперь пороки, русские катапульты, отправляли свои снаряды буквально за пятьдесят шагов до ордынских механизмов.

Конечно, когда катапульты защитников метали крайне ограниченное в количестве горшки с горящей смолой и маслом, то брызги всё-таки долетали до катапульт противника. Но когда подвластные монголам инженеры соорудили перед каждой машиной щиты, работа пороков стала бессмысленной.

Потому и понадобилась вылазка, чтобы попробовать уничтожить эти дьявольские машины, которые наносили ущерб не только оборонительным сооружениям Москвы, постепенно прожигая деревянные стены и разрушая камнями надстройки. Но из-за скученности и множества людей, прежде всего защитников города, то и дело камни били по людям, и командующий защитой, воевода Филип Нянька, уже считал потери своих ратников.

Скоро у заросшего берега Москва-реки столпились отважные русские люди, идущие на смерть. Отеческим взглядом сотник Алексей обвёл глазом своих воинов. Он был для них отцом. И оттого еще больше должен был переживать, что отправляет своих детей на верную смерть.

Должен, но не переживал. Сотник уже боролся со своими эмоциями, уничтожая в себе все, кроме только холодного, зловещего, расчета. Он становился карающим мечом. Русским клинком, который обязан обагриться кровью степных захватчиков.

— Все вышли? — шёпотом, но достаточно громко, чтобы услышали все, спросил Алексей.

Ратные люди посмотрели друг на друга, выявляя, не остался ли кто-нибудь в том лазу, не решил ли праздновать труса. Но нет — все, кто входил в лаз, все из него вышли. Тут трусов не было. Только мужние ратные люди, лучшие на Руси, готовые умирать за свою землю.

— Мой личный десяток — вперёд, со мной Аким. Все остальные — следом, — не свойственным ему серьёзным и решительным голосом говорил Алексей.

И куда делся тот весельчак, любитель поговорить и заговорить зубы? Жизнерадостный сотник, муж, подаривший ни одну минуту женского счастья, как бы не сотне женщин проживавших в Москве… Нет, теперь это был до предела решительный человек, готовый выполнить свой долг, умереть, но прежде — уничтожить эти чёртовы машины.

Передовой десяток выдвинулся вперёд. Бойцы сперва осторожно вылазили из кустов, осматривались, а потом, следуя примеру своего командира, бесшумным бегом устремились в сторону ордынских камнемётов.

Монголы и их союзники спали. И частью был расчет на то, что даже такое организованное войско, как ордынское, тоже способно прозевать атаку русичей.

Сегодняшний день, как и вчерашний, показали, что защитники пока что слишком подготовлены к тому, чтобы не проиграть сражение. Они не сдадут Москву. Настроены на ожесточенное сопротивление.

Два многочасовых штурма закончились лишь тем, что ордынцы потеряли более тысячи своих воинов, при этом не добились каких-то существенных успехов. Теряли ратных людей и русичи, сотня Алексея уменьшилась на почти два десятка. Так что, если готовы монголы разменивать двух своих ратных на одного русича, то они выиграют. Но не потому, что сильнее, потому, что их больше.

Бату-хан, другие чингизиды и богатуры, темники, остаток дня потратили на то, чтобы согласовать график будущего нескончаемого штурма. Предполагалось, что не менее пяти дней будет идти приступ Москвы. Были определены пять волн, которые должны будут накатывать на огрызающийся злой город.

И каждая волна сражалась не менее часа. Так все воины ордынцев и полноценно отдыхают и накат на Москву не прекращается.

Сотник Алексей поднял руку. Он увидел пятерых ордынцев, которые с ленцой, тихо переговариваясь между собой, проходили рядом с метательными машинами.

Как только эти охранники показали свои спины, Алексей подал знак своим воинам и первым устремился к бодрствующим степнякам. Русичи заходили со спины, держали перед собой мечи и копья. Первая задача, которую они должны были решить, — бесшумно убить стражу.

Вовсе без звуков не обошлось. Хрипы и стоны всё-таки раздались в тишине. Скрываться и медлить — вредить делу.

— Вперёд! — достаточно громко, чтобы услышали бойцы, скомандовал сотник.

Кузнец Аким переложил свой тяжёлый молот с одной руки на другую. Его глаза залились яростью. Наконец пришло то самое состояние, в котором был этот муж с момента уничтожения Рязани и его семьи. Вернулась жажда мести. Он хотел крови, перед глазами встали фигуры погибших жены и дочери.

Из-за валов, за которыми стояли метательные машины, показывались головы невысоких людей в дорогих шубах. Их первых увидел Аким. Монголы ценили своих рабов-китайцев, которые создавали мощные камнемёты. Даже позволили им носить шубы, тулупы, которые были взяты у побеждённых русичей.

Непонятная речь, по восприятию Акима и сотника Алексея похожая на то, как чирикают воробьи, разлилась по округе. Китайцы кричали, но тут же устремлялись прочь, убегали, чтобы не связываться с решительными русскими бойцами.

Инженеры не были воинами. А те из них, кто всё-таки умел держать в руках оружие, не считали нужным проливать кровь за поработителей их страны — Китая.

Но тут уже навстречу бегущим решительным русичам стали выходить монгольские воины. Не менее трёх сотен монголов оставались здесь, возле метательных машин и, видимо, были призваны защищать их даже ценой своей жизни. Но и в прямом и в переносном смысле проспали русскую атаку.

По одному, порой по двое, редко — по десять, монголы пробуждались, срочно облачались в броню, брали оружие и уже только потом устремлялись к метательным машинам. Так что русским героям одномоментно везло: они не встречались даже с равнозначным по числу воинов отрядом врагов. Сотня Алексея неизменно оставалась в большинстве.

Алексей рубился впереди. Рядом размахивал своим большим молотом Аким; ему удавалось скорее даже не бить монголов, а сдерживать их, предоставляя возможность лучникам, находящимся от эпицентра боя в двадцати-тридцати шагах, выбивать стрелами всех ордынцев, которые решались вступить в бой с русским отрядом.

Сотник Алексей рубил, уходил вперёд, рука воина не дрожала — холодный рассудок, сосредоточенность на противнике и не капли эмоций. Он умел входить в такое состояние. Ненадолго, но прятал все переживания, эмоции, чувства. Через час Алексея может накрыть такой откат, что он и упадёт, и будет трястись, выпучивая глаза. Но потом… пока же он — машина смерти, даже более совершенная, чем умеют строить китайские и арабские инженеры.

Аким бился рядом. Его молот был не оружием — он был продолжением его ярости. Кузнец смог вспомнить ту страсть к убийству ордынцев, которой заболел после сожжения монголами Рязани.

Перед ним были не только враги — он видел, как улыбается убитая жена, дочка. Они довольны отцом. Вот только Акиму было невыносимо смотреть на них. С каждой смертью ордынца от молота кузнеца силуэты родных размывались, он отпускал их — память о родных отпускала его. Вот только ещё было далеко до того момента, как Аким может посчитать, что месть свершилась.

Каждый удар его молота — как гром. Каждый взмах — как обвал горы. Он не целился, не приноравливался. Он просто бил. В кого попало, но так часто, что монголы уже сторонились мощного русича, ставшего берсеркером.

А кузнец продолжал. Вот молот взметнулся и сшиб одного врага, обрушился сверху на другого, оставляя вмятину на шлеме ордынца. Такую вмятину, что металл защиты степняка проломил ему череп.

Кто-то пытался закрыться щитом — от удара щит ломался, как сухая ветка. Один из монголов, в кольчуге, бросился на Акима с саблей, крича что-то на своём языке. Кузнец не стал ждать. Он шагнул навстречу, пропустил удар мимо, и молот вошёл в грудь врага с глухим хрустом. Тело отлетело на три шага. Аким даже не оглянулся.

Русичи двигались к машинам. Пять ордынских камнемётов стояли за земляными валами, обложенными ещё и мешками с песком, обмотанные кожей. Деревянные рамы, толстые как стволы дубов, рычаги, перекрученные жилами животных, корзины для камней, уже наполненные. Готовился очередной выстрел метательных орудий. Многие спали, но одна смена китайцев продолжала закидывать камни в Москву.

— Огонь! Где огонь? — уже не прошептал, а крикнул Алексей. — Берите смолу! Берите масла! Всё, что горит!

Десяток воинов бросился к повозкам монголов. Там лежали бочки — частью с водой, частью с горючим. Они притащили две, разбили топорами. Смесь хлынула на землю, потекла к машинам.

— Лучники — кричал полусотник отряда, Всеслав. — Леший вас побери! Прикрывать сотника! Почем…

Ордынская стрела вонзилась в шею русича, он не договорил. Улыбнулся, повернулся к тем самым лучникам, которые на миг застыли. А потом ещё одна стрела прилетела уже в спину полусотнику. Ордынец не пожалел — ударил бронебойной стрелой. Наконечник вошёл в кольчугу, расширяя и обрывая кольца.

Русские лучники словно пробудились. Они начали посылать стрелы столь часто, как никогда в жизни. Стреляли по наитию, руководствуясь только лишь своей интуицией. Но когда с мальства тренируешься в искусстве стрельбы из лука, приходит такое состояние: не думаешь — чувствуешь. Руки сами знают, как сильно натянуть тетиву, куда направить стрелу, стоит ли переждать резкий порыв ветра или нет.

— Прикрывайте огневиков! А вы с огнем жгите быстрее! — кричал Алексей, отмахиваясь от наседающих на него сразу двоих монголов.

Всё бы ничего, но чуть выше колена у сотника торчала стрела, да в груди болело. Туда тоже прилетело, но броня сдержала. Синяк может и останется. Если только сам Алексей останется.

— Аким! — крикнул Алексей. — Дави щиты ордынцев Не дай им выставить стену щитов!

Аким бросился вперёд. Он не бежал — он шёл, как таран. Молот в руке, спина прямая, глаза — не человека, но зверя. За ним — пятнадцать воинов-русичей со щитами. Они встали клином, прикрыли тех, кто лил принесенную смолу и захваченное у ордынцев же земляное масло. Камнеметы занимались огнем, все больше разгораясь.

Смола охватила первый камнемёт. Потом второй… третий. Один из русичей, молодой парень, поднёс факел к пятой машине.

— Не бить! Я не рать. Не бить я! — кричал один низенький, Алексей мог бы и не заметить его, мужик.

Узкие глаза, но не такие, как у ордынцев. Наряд…

— Я с вы. Я Лю Хань. Я… Бить татар, — говорил мужичок, активно при этом жестикулируя руками.

Скоро таких стало тут уже пятеро. Алексей сразу и не заметил этих тихих, маленьких, людей. Сотник отвлекся на обозрение сражения, увлекся картиной, как Аким и пятнадцать русских ратников… уже только восемь, но они оттеснили монголов. Алексей не заметил, как странных людей рядом с ним стало больше. Они были без оружия. Держались в десяти шагах.

— А ненавидеть татара, — Лю Хань трясся от страха, но пытался донести до русича посыл своего решения.

Он не хотел больше служить монголам, он любит свою родину и знает, кто враг Китая. Он хотел бы сбежать. Но тут такие странные, чуждые люди, что было откровенно страшно. Но уже не настолько, как страх перед монголами и одновременно ненависть к ним.

Тем временем зарделся еще один камнемёт. И…

— Уходим! — закричал Алексей, уже не обращая внимания, что странных невысоких людей стало семь.

Они без оружия, они странные, не веет от этих людей врагом. Да и говорят, что ненавидят.

— Китайцы? Мне говорили, что такие есть у ордынцев, — спросил Алексей. — Ну если вы ненавидите… убегайте.

Сотник заметил, что ордынцы уже не ведут себя опрометчиво, не вступают в бой самостоятельно, каждый сам по себе. Поняли, что русичам только такое и выгодно. Отряд Алексея уже побили больше полутора сотни ордынцев. Теперь монголы собирались и выстраивались. И было их… Все больше и больше.

Крики усилились. Теперь уже кричали со всех сторон: из лагеря, из шатров. Что было уже опасным, так и со стороны стены. На остатки отряда русичей заходили с трех сторон.

— Уходим! За мной! — принял решение Алексей и первым побежал к в сторону леса.

Туда, где из-за заболоченности, монголы почти и не оставили заслонов. Другого варианта не было. Бежали все. Спешили, но то и дело, бросали грустные взгляды на Москву. Пусть к городу отрезан и более того, лаз должен быть разрушен.

Потому-то воины и с тоской посматривали туда, где оставались их родные.

— Будет ныть! — прокричал Алексей, прекрасно понимая, что сейчас происходит с его ратниками. — Изготовились! Лучники отстали, Аким вперед. Иные за кузнецом.

Впереди было не меньше сотни монголов. Они стояли на опушке леса и тоже готовились встречать русичей.

Аким, казалось, и не заметил, как в его плечо впилась стрела, продолжал бежать. И вот он врубился в построение монголов, разметая их по сторонам. Напор, с которым полсотни русичи шли в атаку на более чем сотенный отряд ордынцев, вынудил захватчиков дрогнуть. Они побеждали. Да, будут все казнены за бегство. Ну и пусть.

Главное же, что московские ратники, стоящие сейчас на стене и взирающие, как догорают камнеметы, как их побратимы бьют ордынцев, видят — победить степных захватчиком можно. И они умеют боятся и убегать.

Тем временем оставшиеся от отряда ратники уходили в лес. За ними устремилась погоня. Но монголы леса боятся. И не зря. Не принимает русский лес чужого степняка.

Алексей бежал, за ним шли люди. Куда? Что делать дальше? Об этом сотник не думал. Раньше только решение важной задачи беспокоило его. А теперь!

— К Ратмиру? — поравнявшись с сотником спросил Аким.

— Да! — Алексей даже обрадывался. — К нашим детям. Дай только Бог, чтобы они дошли.

— Я отпустил свои родных… Я отомстил, брат мой, Алексей, — сказал Аким, останавливаясь.

Ему показалось, как жена улыбнулась и вознеслась на небо.

— И как ты теперь? Разве же не будешь драться? — удивился Алексей.

— Буду… Но иначе. Поспешим за детьми нашими!

А в это время, обозленные ордынцы, нарушая свою согласованность, начинали штурм. Вот только, глядя на своих побратимов, и что они сделали, москвичи были полны решимости и веры, чтобы биться и побеждать.

От автора: