Учебные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 48

Пока один за другим выступали детки, я очень старалась отвлечься на их искренние живые эмоции — подбодрить взглядом, аплодисментами в нужный момент, улыбкой или понимающим кивком. Каждый из них старался, как мог, выкладывался на полную. Но всё же никак не могла выкинуть из мыслей и сердца всего одну девочку, которая только готовилась к первому в своей жизни выступлению.

Я представляла себе, как буду держать её за руку, обнимать украдкой и тихо шептать, что у неё всё непременно получится. Но, увы, этого не случилось. В этот рождественский чудный вечер мы находились порознь — близко, но нестерпимо далеко друг от друга.

Ольга Михайловна и Мари сидели в первом ряду. Скавронский сидел сзади, можно сказать, на галёрке. С его-то ростом это не помешало бы ему наблюдать за представлением, но, полагаю, и небезосновательно, что многие отметили — граф и графиня не заняли соседних стульев, как поступили другие пары. Однако Скавронская едва ли что-то замечала. Она всё так же держала в одной руке бокал, который, казалось, навечно прилип к её пальцам и никогда не пустел, в другой — редикюль. Чрезмерно громко восклицала после каждого финала, чтобы затем как бы невзначай скривиться и что-то шепнуть на ухо дочери.

Мари на эти реплики молча кивала. Мне было хорошо видно их обеих, поскольку я сидела чуть сбоку вместе с княгиней Куракиной. И потому я не могла не заметить, как тревога волнами набегает на лицо девочки, с каждым завершившим выступление всё больше — её час приближался. Она волновалась и мяла в ладошках край платья. Графиня несколько раз хлопнула её по руке, чтобы перестала, и на этом вся её поддержка заканчивалась.

Я переживала за Мари, как за себя. Нет, даже ещё больше — как за собственного ребёнка. У меня никогда не было дочери, и я даже не представляла себе, какое это сокровище — воспитывать девочку, растить, ухаживать, лелеять. Пусть непослушную и строптивую, пусть своенравную и вспыльчивую, но такую родную и… любимую.

— Браво! Браво! — возопила Ольга Михайловна, когда закончила свой номер Лиза Собольская — она показывала фокусы, простые и бесхитростные, и почти все из них не удались, но девочке было всего двенадцать, она очень старалась. — Charmant! Absolument charmant! («Очаровательно! Просто очаровательно!» — франц.)

Лиза присела в неумелом реверансе и отправилась в зал. Я с содроганием сердца поняла, что час, который я мечтала бы отсрочить до скончания времён, всё-таки настал.

— А теперь, дамы и господа! — возвестила Скавронская. — Позвольте побаловать вас высоким искусством!

Не выпуская бокала из рук, она двинулась к сцене, где находился рояль, за которым уже выступали некоторые другие детки. В те минуты я мысленно прокручивала наши уроки с Мари и понимала, что она, при всей своей неопытности, может дать им фору, если покажет себя в полную силу. У Мари был талант к музыке, несомненно. Она плохо читала ноты, но прекрасно воспринимала на слух. Её манера игры была не академической, а идущей от сердца.

Может, и впрямь ей передалось это от матери?..

— «Рождественский ноктюрн»! — объявила графиня, усаживаясь за клавиши. Бокал она поставила на пюпитр и развернулась к инструменту. — Шопен в моё исполнении звучит непередаваемо! — добавила Ольга Михайловна и взмахнула кистями с изящностью хмельной бабочки.

Она дождалась, когда зал обдаст её аплодисментами, которые последовали не сразу после оглашения композиции. Только спустя несколько секунд ошалевшие от «сюрприза» гости очнулись и зааплодировали.

— Так-то лучше, — осталась довольна графиня и вновь сделала тот же жест руками.

Все стихли. Ни шёпота, ни звука.

Ольга Михайловна глядела на рояль, как на старого приятеля, но не притрагивалась к клавиатуре. И вдруг она словно передумала и сделала глоток из бокала, и снова отставила его на пюпитр.

— Нужно сосредоточиться и смочить горло, — пошутила она, объяснив свои действия.

Гости слабо заулыбались.

Скавронская ещё раз замахнулась над чёрно-белым полотном и, наконец, опустила пальцы на клавиши. Прозвучал первый аккорд.

Не скажу, что я большой знаток Шопена, но этот аккорд почему-то не был, как мне показалось, похож на Ноктюрн ми-бемоль мажор № 2. Затем следующий аккорд, и ещё один… Я вдруг поняла, что графиня… промахивается мимо клавиш. Она отчаянно пыталась вспомнить комбинации, но нот перед ней не было, а память, кажется, подводила её.

Зрители начали переглядываться. Я кожей ощутила нарастающее нервное напряжение. Ольга Михайловна продолжала практически насиловать инструмент, но то, что она выдавала публике, слабо походило на музыку.

— Чёрт! — внезапно выпалила она и ударила по роялю с такой силой, что все присутствующие подскочили с испугу. — Что за варварство?! Инструмент расстроен! Это никуда не годится!

Я увидела, как с губ Мари слетело единственное жалобное:

— Маман!..

Но Скавронская не слышала дочери, она пришла в такое неистовство, что резко встала с табурета, схватила бокал, но не удержала в пальцах, и хрусталь разбился на тысячи осколков, упав на пол.

Графиня ахнула. Несколько дам в зале отвернулись, видимо, сочтя зрелище неприличным. Оно и правда было совсем неприличным.

— Почему меня не предупредили, что с моим инструментом обращались так гнусно? — выдохнула Ольга Михайловна, немного придя в себя. Она направилась обратно к своему месту с гордым видом и вновь уселась подле дочери. Все молчали. Графиня, не дождавшись ни от кого инициативы, гаркнула: — Мы продолжаем концерт или нет?! Приведите сюда настройщика! Моей дочери ещё выступать! И принесите мне, в конце концов, ещё шапанского!