Учебные хлопоты сударыни-попаданки

Глава 35

Перечитав оба письма, я запечатала их по конвертам. Капнула несколько капель воска от свечи и придавила маленькой печатью. После чего передала для отправки в город вместе со всей корреспонденцией Ивану Петровичу, нашему управляющему, что встретил меня в первый день моего прибытия в Лебяжью Слободу.

С тех пор прошло уже без малого два месяца — срок, который, по мнению Скавронского, являлся почти фантастическим. И всё же мне удалось задержаться здесь, и отбывать я пока что не собиралась. Мои учебные заботы продолжались день ото дня. И ни один из этих дней не был абсолютно беззаботным. В каждом находилось что-то, что испытывало мои нервы на прочность.

— Мари, подъём! — по утрам я заходила к своей воспитаннице в комнату и раздвигала занавески, впуская в помещение слабый солнечный свет.

У меня вовсе не было цели будить её в шесть утра и собирать в потёмках на занятия, как поступали с нами в Институте. Однако я не позволяла ей залёживаться до полудня. Мари нужен был режим с достаточным количеством сна, но не избыточным. Девочке с такими особенностями, как у Мари, необходим весьма строгий баланс между работой и отдыхом, однако перебарщивать и с тем, и с другим неправильно. Я вырабатывала ей оптимальный график, который, разумеется, тут же столкнулся с сопротивлением.

— Не хочу-у-у!.. — канючила Мари и забиралась под одеяло, откуда мне приходилось её доставать практически силком.

И так каждый день.

— Опять эта квашенная капуста… Не хочу-у-у… — а так примерно проходили наши завтраки, обеды и ужины.

Да, я тщательно следила за питанием своей подопечной, поскольку ей были необходимы полезные микроэлементы и витамины, которые невозможно получить из французских пирожных, что раньше подавались буквально к каждой трапезе. Я ограничила дозу простых углеводов. Нужно ли говорить, какой встретила отпор со стороны Мари?

Да она буквально шантажировала меня! Объявляла голодовку, но быстро сдавалась, ибо голод — не тётка. Ещё она топала ногами, била посуду, сбегала посреди занятия и поднимала жуткий вой.

Однако у меня имелись свои методы, как завлечь её к тем или иным занятиям. Как любой ребёнок в возрасте Мари, она была любопытной и быстро увлекалась тем, чем увлечены взрослые. Если она понимала, что взрослые делают что-то, потому что так «надо», у неё тоже не проявлялся интерес. Но, если видела, что кто-то чем-то по-настоящему горит, Мари одолевало любопытство.

Например, однажды она застала меня за тем, как я дроблю на маленькие осколки бутылочное стекло.

— А что вы делаете? — острожно спросила девочка, как всегда, с деланым безразличием.

Но я-то знала, что ни один ребёнок не устоит против того, чтобы понаблюдать за таинственными, непонятными вещами.

— Я готовлю блестящую пудру для ёлочных украшений на Рождество.

— Рождество ещё далеко, — заметила Мари.

— Чуть больше месяца. Как раз будет время приготовить подарки. Ты, кстати, уже приготовила подарки для отца?

Мари отрицательно мотнула головой.

— Как? — возмутилась я. — Уже ноябрь на дворе, а ты ещё не думала о подарках?

Мне быстро удалось её смутить. И вскоре Мари уже вовсю помогала мне со стекольной крошкой, а затем начались наши занятия папье-маше. Изделия требовали усидчивости и терпения: мы вырезали основу из плотной бумаги, а затем обклеивали её более тонкими слоями для придания объёма, после чего сушили, раскрашивали красками и напоследок украшали стеклянным крошевом. Получались настоящие маленькие произведения искусства. А для Мари так и вовсе это было подобно волшебству — создать нечто красивое собственными руками, да ещё и просидеть за этим действом несколько часов!

Даже то, что ей нравилось, всё равно вызывало трудности с сосредоточением. Приходилось постоянно следить, чтобы Мари случайно не переключилась на происходящее за окном или не уставилась в камин, разглядывая пламя. Требовать от неё что-то было бесполезно, но зато срабатывала система договорённостей: она понимала, что такое некоторые обязательства. Скажем, если мы условились читать до двух часов, она старалась выдержать означенное время, но ни минутой больше. Потом она начинала буквально сходить с ума и бесконечно ёрзать, а затем и вовсе могла устроить скандал.

В общем, я довольно мягко описала подруге Насте и тётке Юлии своё житье-бытье в усадьбе. Да и не нужно им было всего узнавать. Я справлялась, а это главное. А ещё главнее, что я нисколько не покривила душой, когда говорила, что мне тут очень нравится. Это было чистейшей правдой. Несмотря на все трудности, склоки и погибшие нервные клетки, я искренне полюбила Мари, а она начала искренне проникаться ко мне.

Вдобавок радовало, что приступы больше не происходи. Один раз, когда Мари сильно разволновалась, она вдруг начала задыхаться, и я сразу попросила её дышать вместе со мной на счёт, взяла её за руки и не отпускала, пока она боролась с накатывающей бурей. И в итоге получилось нормализовать состояние.

Поскольку у неё не было квалифицированного диагноза, мне трудно было судить — это эпилепсия или панические атаки. Возможно, и то, и другое разной степени остроты. Граф Скавронский определённо понял основную загвоздку — Мари нельзя перегружать нервную систему. Сама она ещё не умела успокаивать себя, хотя ей нужно было учиться саморегуляции. Просто никто с ней подобными вещами не занимался.

К сожалению, совсем избавиться от данной проблемы не представлялось возможным. Даже в том, более развитом времени, где я жила раньше, люди с подобными диагнозами навсегда оставались в зоне риска, даже если болезнь удавалось купировать. А я в принципе не была специалистом, просто делала всё, что могла, чему научилась за свою тридцатилетнюю педагогическую практику. Дети ведь мне самые разные попадались, у многих встречались те или иные проблемы со здоровьем. Так что мне приходилось изучать не только предметы, которые я преподавала по программе, но многое другое, что не относилась напрямую к моему роду профессиональной деятельности.

Самое важное, что эффект от моих занятий был. Это видел также Алексей Дмитриевич. Он не всегда понимал, что и почему я делаю (я и сама порой не понимала до конца), просто отмечал результаты Мари и старался способствовать в тех моментах, о которых я его просила. Хотя старалась не тревожить его слишком часто. У графа имелись и свои дела.

Минимум раз в неделю он куда-то надолго уезжал. Обычно с утра и возвращался под вечер. Иной раз сильно уставший и без настроения. Скавронский ничего не рассказывал об этих поездках, а я не решалась спросить напрямую.

Но в один день всё-таки не утерпела.