Сиромаха

Глава 6

Я осматривался по сторонам, не понимая, что нас могло заинтересовать на острове: кругом скудная растительность, камни до, а кусты. Ни одного строения. Судя по следам, люди здесь, конечно, периодически бывали. Но зачем? Я абсолютно не понимал! Ничего интересного, совсем необжитая местность. В голове стучала одна мысль: зачем так было надо рисковать моей жизнью.

Постепенно я оправился от того количества адреналина, что выплеснулось в мою кровь, когда я боролся за жизнь в бурлящих водах Днепра. Дрожь из рук ушла. В голове появилась ясность. Пелена ушла. Сознание вновь обрело функцию логически мыслить. Возник вопрос, который начал давить, требуя ответов и объяснений.

Сопоставляя пазлы из сюжетов произошедшего сейчас со мною, я не мог найти одно связующее звено. Меня буквально давила одна мысль — каким образом Фесько оказался на том же островке, куда вынесло мое бренное, изможденное тело?! Казак был сух одеждой, не изнеможден, еще и лукаво улыбался, глядя на моё хмурое лицо. Недоумевая, я мысленно спрашивал сам себя и не находил ответа. Спросить напрямую своего наставника не хватало решимости. Но, будто провидение играло бал. Сотник пристально посмотрел на меня и словно прочитал в моих глазах все, о чем я хотел спросить.

— Не дошло? — с каким-то сарказмом в голосе вдруг спросил Фесько, устав ждать моего невысказанного вопроса. Наверное, у меня все на лице читалось, что я о нем думаю. «Ну, не святой же ты дух, который умеет ходить по воде?!»

Не говоря ни слова, я лишь помотал головой. Крупные капли воды с волос упали мне на лицо. Я не обратил на это никакого внимания, в принципе, я и не заметил этого. Все мое тело сейчас представляло, если выражаться образно, одну большую каплю воды. Съедало легкое негодование, грозившее перерасти в обиду. Если действительно есть, какой-то путь, тропа, по которой можно пройти на этот остров, то… Зачем?! Меня снова начало потряхивать.

— Здесь, между зарослями камыша есть поваленное дерево, — прерывая мои размышления, произнес сотник, как ни в чем не бывало. Мне даже показалось, что он позевывал, говоря очевидное. Потянулся до хруста. Взглянул на меня. — Не заметил?

Я отрицательно покачал головой. Сотник удовлетворено кивнул, продолжая:

— Ветки его связаны меж собой и укрыты таким же камышом так, что образуется небольшой лаз. С воды, как ни старайся, не увидишь ни дерева, ни лаза. Да и с суши просто так не найдешь, если не знаешь об этом секрете.

— Я не знал.

— Мало, кто знает.

Сотник хмыкнул и глянул на меня, как на дитя неразумное. Кто ж военные секреты выдает? Но мне было все равно обидно, и я продолжил:

— А зачем тогда было нужно мне жизнью рисковать? Я же мог утонуть! Об камни головой стукнуться! Да мало ли что! — мой вопрос, по всей видимости, звучал довольно глупо, так как лицо сотенного командира исказилось в недовольной гримасе. Не видел, чтобы они тут лимоны ели, но гримаса была один в один. И хоть я спорил с самим сотником, моя спесь не уходила, зарождая злобу и ярость.

— А до тебя так и не дошло, что происходило сегодня, и для чего все это было нужно? — в сердцах спросил Фесько и, не дожидаясь ответа, добавил, не давая мне вставить реплику. — Я тебя сегодня, стервеца, проверял на прочность. Годишься ли ты в сечевики или так себе, одно название. Жестоко?! Да! Я не спорю, что ты мог утонуть или стукнуться об камень — с тебя бы сталось! Но, хлопец! Очнись! Давно ли над тобой потешаться перестали? Не пора ли взрослеть?! Подумай, можно сказать, сегодня ты себе, этой проверкой, дорогу открыл в братство казацкое!

Я задохнулся, пристыженный чужими словами.

— Да я… — попытка оправдаться закончилась, не успев начаться.

— А ты, шельма, мне вопросы задавать пытаешься о том, как можно было избежать этого испытания! Думаешь, махать шашкой — это уже быть казаком? Отвечай!

— Прости, дядько Фесько, ибо грешен я в своих домыслах нерадивых, — искренне извинился я, шепча слова, поняв, что перегнул палку. Рука непроизвольно перекрестилась, подтверждая искренность сказанного.

На удивление, сотник не упрекнул меня за «дядько». Наоборот, посмотрел по-отечески и сразу смягчился:

— То-то, прости! Для тебя, дурня, все это. Ты на Сечи сколько?

Я пожал плечами, мол мало. Не скажешь же ему, что для меня каждый прожитый день, как маленькая жизнь.

— Вот именно! Совсем ничего. А уже удостоился испытаний, о которых новички только мечтать могут. Не можешь понять, что, только пройдя все это, — Фесько обвел рукой в воздухе полукруг, — ты станешь истинным воином и с честью будешь принят в братство сечевое.

Каждое слово моего наставника отдавалось внутри меня, будто колокол на церкви родном моем поселке. И с каждым таким воображаемым ударом, во мне рождалось нечто новое, не испытываемое до селя. Я не мог пока понять, что именно, но постепенно приходило осознание того, что я становлюсь причастным к чему — то великому, таинственному и могучему.

— Прости за ради Христа, — вырвалось у меня изнутри. Я сам удивился той интонации и тому чувству, с которым это было произнесено. Возникло ощущение, что все сказанное мною, относилось не к совершенно чужому человеку, о существовании которого я дней десять тому назад и не знал вовсе, но к близкому и родному, брату, другу, в общем к тому, кому отдал бы последнюю рубашку. Сотник посмотрел мне в глаза. Взгляд был серьезным, но в этом взгляде я почувствовал ту заботу, что проявляет наставник о своем нерадивом ученике. Он протянул мне руку, насколько мне хватило сил, я пожал ее, и мы обнялись по-мужски, крепко.

— Бог простит, Сиромаха, и ты меня прости, — ответил сотник и тут же добавил. — Но по-иному, сам понимаешь, никак нельзя. Или ты или тебя. Другого не дано.

— Я понял, дядько Фесько, — сказал я уже более уверенно, тем более что со стороны сотника насчет обращения «дядько» претензий не слышалось, как раньше. Значит я не зря барахтался в холодной воде и действительно заслужил расположение такого бывалого воина, как сотник Фесько.

— Все, хлопче, пора до Нэньки, — распорядился мой наставник, гася улыбку в усах. — Темнеть будет скоро.

Голос у него вновь приобрел строгие нотки. Но мне это даже нравилось. Теперь я осознал, что за новые ощущения возникали в моей душе. Такое чувство рождается, когда человек побеждает свой страх. Тебя уже не страшат ни заросли, колышущихся от ветра кустов, за которыми может прятаться враг или дикий зверь; ни бурные воды Днипро-Батьки, с которым ты практически боролся, выгребая свою жизнь из леденящей душу стихии, да и (не приведи Господь, конечно) Жадан с его любимым удлиненным, с металлическим наконечником батюгом, тоже казался теперь не таким уж грозным, как рисовало его мое воображение. Это чувство росло во мне, словно дерево. В этот момент хотелось выхватить шашку и помчаться вперед, к тем самым кустам, где по словам Фесько год назад сидел отряд турков. Врезаться в него с лету и рубить, рубить наотмашь. Но мозг мой все же упрямо тормозил мои порывы, отдаваясь тяжелым эхом мыслей в голове: «Ты не мальчишка, чтобы отдаваться на волю чувств! Если похвалили один раз, не означает, что ты уже стал своим! Ты еще не знаешь, что такое настоящий бой, а вдруг трухнёшь, испугаешься, а там и накажут по всей строгости!» И это сработало, как якорь для корабля, как холодный душ в жаркую погоду. Я будто снова оказался в объятиях Днепра. Внутренний голос подсказывал мне: «Не торопись. Всему свое время!» Все хорошо, что хоть я и попал в тело отрока, но разум и душа остались прежними — взрослого, с большим мешком жизненного опыта за спиной, мужчины.

— Знаешь, что самое важное для каждого казака здесь? — нарушил молчание сотник.

Я вопросительно качнул головой.

— Важнее чувства свободы и ощущения того, что Сечь твоя Нэнька, нет для казака! — с легкой ноткой торжественности в голосе, произнес Фесько. — Где бы ты ни был, но Сечь, если ты сроднился с ней, всегда остается с тобой.

— Я буду очень стараться стать для нее родным, — ответил я, не задумываясь долго. — Искренне хочу стать настоящим воином!

— Станешь, Сиромаха, — похлопал меня по плечу Фесько. — Непременно станешь. Иначе бы ты не оказался здесь. К Сечи, как и к Господу, у каждого своя дорога.

Я снова на минуту задумался, осознавая сказанное сотником. Неужели так и было задумано провидением, чтобы меня, раскатав во временной трубе, вынесло на задворки истории именно сюда, на землю моих предков — запорожских казаков? Видимо не случайно все это. И Сечь и казаки и крест. Я снова вспомнил о косвенном виновнике моего путешествия. Рукой машинально хлопнул по кушаку. «Здесь! Не потерять бы! Иначе…» О том, что будет, если и вправду я потеряю этот крест не хотелось и думать. Это была для меня не столько семейная реликвия, передаваемая из поколения в поколение и, скорее всего, увидевшая свет именно здесь, в этом времени. В первую очередь крест имел для меня значение проводника между временами. Ведь именно с него и начались мои приключения. И если, по непонятным причинам, но с участием этого креста я попал в эти стародавние времена, то вероятнее всего, я смогу с его помощью попасть назад, к своим родным и близким. Понять бы только как.

— Фырррр! — внезапно, из кустарника, больше похожего на рододендрон, выпорхнул фазан. Солнечные блики заиграли на его богатом оперении. Фазан, по глупости своей, летел прям в мою сторону. Недолго думая, я выхватил шашку и выждав, когда птица подлетит на достаточное, для удара, расстояние, резко выбросил руку, с зажатой шашкой вперед. Но, видимо волнение все же пребывало внутри, так как удар получился смазанным, и шашка легла плашмя на птицу, лишь оглушив ее. Фазан издал звук, больше похожий на обрывок утиного кряканья и отлетел на пару метров в сторону. Оглушенный он метался по земле, не осознавая, видимо, что произошло. Я улучшил момент и нанес второй удар. Лезвие плавно отделило голову птицы. Фазан забил сильно крыльями, разбрызгивая, струящуюся из раны кровь. Не желая, чтобы мои сапоги выглядели как у мясника, я изловчился и наступил на агонирующую птицу ногой. Фазан затих, сокращаясь всем телом, выдавливая остатки крови на траву.

Фесько молча наблюдал за моими неудачными попытками, лишь изредка усмехаясь в густые усы.

— Всему свое время, — вновь произнес он, когда я поднял бездыханную птицу с земли. — Всему свое время.

— А чего, — радостно сказал я. — Будет сегодня шалум для хлопцев.

— Шулюм, — поправил сотник. Неподалеку раздался негромкий хруст ломающейся ветки. Фесько среагировал моментально. Он резко присел и показал мне знаком последовать за ним. Секунда и я оказался рядом со своим наставником. Мы оба сидели на корточках и вслушивались в тишину. Видимо играло роль отсутствие у меня опыта в делах разведки — как я ни старался напрягать слух, кроме шелеста листвы на деревьях в ближайшей рощице, я больше ничего не слышал. Сотник жестом показал мне оставаться на месте. Сам же неслышным шагом, будто кошка, в полуприседе стал двигаться вперед, и его коренастая фигура быстро скрылась среди зарослей высоченной полыни. Вскоре Фесько вернулся, идя в полный рост. Что могло означать лишь одно — ложная тревога. Окончательно меня в этом убедили слова сотника:

— Вставай, хлопец, нет там никого, я проверил. Зверюга может какая проходила. Или птица.

О, если бы могли тогда оба знать, что уготовила нам судьба. Как у даже самого опытного воина, может просто оказать замыленным взгляд, что может привести к роковой ошибке. Но не даром говорят, что знал бы где упасть, то непременно тюк соломы туда положил.

Я поднялся на ноги, еще раз проверил на месте ли крест, приторочил к кушаку тушку фазана и стараясь не сбиваться с шага, присоединился к своему наставнику.

— Пока идем, слухай трохи за землю нашу, — задумчиво произнес Фесько. — За Запорожье.

Я слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. Кто знает, как повернет колея жизни, в какой буерак выведет.

— Так вот, Сиромаха, ты новичок здесь, потому и важно тебе знать. Запорожье — казацкая земля, наша. Господом казакам дадена. А как у каждой земли есть у Запорожья свои границы. Чтобы, значит от ворога беречь землю нашу, да и своего ему не отдать.

Я слушал не перебивая, старался не задавать вопросов, хотя они кружились в голове, как та стайка воробьев или, как говорили сами казаки — горобцов.

— Пять главных границ у земли нашей, — продолжил сотник. — Первая в Переволочне, со стороны Гетманщины или России; далее у Бахмута, со стороны Слободской Земли; третья грань в аккурат на реке Калмиус, со стороны братьев-казаков по-Донских.

Я кивал молча, показывая всем видом, что мне интересно. А мне действительно хотелось узнать побольше о тех местах, откуда есть-пошли мои казацкие рода. У кого еще имеется такая возможность, узнать историю из первоисточника, собственными руками, буквально, прикоснуться к старине, давно забытой в том времени, откуда принесло меня.

— Слухай, слухай, Сиромаха, — подняв указательный палец, как заправский учитель, произнес Фесько. — Дитям своим потом расскажешь. Мол был такой воин, казак на Запорожье, Фесько Сотник, балакал, дескать, за старину казацкую.

Я, поддавшись тому, что у нас с моим наставником начали выстраиваться доверительные отношения, чуть было не сболтнул, что имеется у меня дитя, доченька. Но вовремя спохватился. Не хватало чтобы меня и впрямь за божевильного считали.

— Так вот, Сиромаха, еще две границы по которым край земли нашей проходит, имеются. У Никитина перевоза или по- иному, на Перевозском посту на Бугском Лимане, против крепости Очакова, со стороны Крыма и Турции. И последняя, в Гарду со стороны, как говорят сами ляхи, Наяснейшей Речипосполитой польской. Там учреждаются наши посты пограничные или Паланики и оттель все стекается в центр жизни земли Запорожской, в главный наш Стан или Кош, который и есть и будет Сечь.

Все это Фесько произнес с таким душевным теплом, что я тут же проникся особенным чувством к этой земле, хотя и связывало меня с ней лишь то, что здесь жили когда-то мои пращуры. «А почему когда-то?» — тут же всплыл в моем сознании вопрос. Ты, Никита Трофимович, сейчас в том времени, когда вполне можешь встретить прапрапра и еще несколько раз пра- дедов, бабок и их, а следовательно твоих тоже, многочисленных близких и не очень, родственников. Это и радовало и пугало одновременно. То, что можно вживую увидеть тех, кто дал начало твоему роду конечно же вселяло вполне объяснимую радость. Но с другой стороны, что я смогу ответить, если тот же пращур начнет задавать вопросы мне кто я есть таков. Лучше пока не думать об этом.

— Дошли, слава Богу! — Фесько перекрестился и что-то пробормотал себе под нос, когда караульный казак, впустив нас внутрь крепости, закрыл за нами ворота. Я машинально сделал несколько шагов вперед, но тут же остановился. Сотник стоял отрешенно вслушиваясь в, только ему подвластные, звуки. Зачем-то несколько раз с силой втянул воздух, раздувая ноздри. Неожиданно распластался, приложив ухо к пыльной земле. Затем поднялся, отряхнулся и, видя мое замешательство, сказал спокойным голосом:

— Ступай в хату к казакам. Отдыхай. На сегодня для тебя испытания закончились. Но будь начеку.

Вопрос застыл в моем взгляде. Что имел ввиду Фесько?

— Ты встал на путь воина, — ответил на мой немой вопрос сотник. — Воин должен быть готовым всегда.

Я покорно пошел к хате, в которую меня определили, но несколько раз останавливался и оглядывался, ища взглядом своего наставника. Фигура Фесько маячила на одной из смотровых вышек. Время от времени он показывал рукой караульному вдаль. Обычное дело. Обход караулов. Но, как оказалось чуть позже, все оказалось не таким простым, как я думал.