Сиромаха

Глава 15

— Ведите! — раздался громкий голос баш-эске. И обращаясь ко мне, он добавил, — ну что, волчонок, пришло время попробовать первую кровь?

Я сначала опешил. Какую кровь? О крови речи не было. Но Омар подошел ко мне и, крепко сжав за плечи, повел к стволу срубленного дерева. Его, видимо срубили этой ночью. Потому что сруб был еще совсем свежим. Пахло также как на лесопилке. В метре от ствола, в землю, были вбиты несколько кольев, к которым были привязаны веревки. Я начал догадываться для чего было устроено это место. Скорее всего к стволу привяжут того пленника, что был прикован к дереву. Он, как сказал Омар, главный у них. Значит его также привяжут и обрив голову, наденут верблюжью кожу, чтобы сделать из него манкурта.

— Держи, — произнес баш-эске, крутнув со свистом кривую саблю в воздухе и протянув ее эфесом ко мне.

— Тоже подарок? — спросил я нерешительно.

— Ха-ха-ха, — громко и от души рассмеялся Омар. — Не много ли подарков за один день? Возьми для начала.

Я принял саблю из его рук. Мне она показалась немного тяжелой. Я попытался прокрутить ею, повторяя движения Омара (Жадан успел мне преподать несколько уроков в Сечи). Сабля сделала в воздухе восьмерку. Я совсем забыл о гарде, но вовремя среагировал, перенося саблю за плечо. Иначе бы не миновать мне вывиха кисти. Вышло неплохо. Даже один из янычар присвистнул в одобрении. Баш-эске же похлопал меня по плечу:

— Вот сейчас и покажешь свою удаль.

— Стой! — раздался грубый голос Мустафы из-за спины Омара.

Я посмотрел туда и увидел того самого пленника — главаря повстанцев. Мустафа в одно движение сорвал с него одежду, оставив полностью голым.

— Тьфу, необрезанный шайтан, — выругался янычар.

— Привязывай! Чего тянуть?! — распорядился Омар.

Мустафа и еще двое крепких телосложением янычар, подняли пленника и махом уложили на ствол дерева. Двое держали его руки, а Мустафа крепко привязывал их к веревкам, с силой натягивая так, что суставы бедолаги похрустывали. То же самое янычары проделали и с ногами. Под конец Мустафа взял кусок толстой веревки и крепко привязал голову пленника за лоб.

— Сейчас я его обрею, — живо вызвался я.

— Зачем? — равнодушно спросил баш-эске. — Это ему уже не понадобится.

До меня стало понемногу доходить. Сабля в моих руках, веревки, растянутые конечности этого бедолаги. Сейчас будет казнь. И главная роль в этом, отписана мне. Меня бросило в холодный пот. Сущность внутри меня бастовала, крича безмолвное: «Нет!». Но тот, в теле которого оказалась моя сущность имел иное мнение. Сознание в этот раз оказалось слабее оболочки.

— Понял, что тебе нужно сделать? — громко спросил Омар.

Я молча кивнул, все еще внутренне надеясь, что это лишь очередная проверка на прочность. Но ошибся, конечно же. Следующие слова баш-эске лишили меня всякой надежды:

— Тогда вперед! За султана! За Порту! За себя!

Я медлил. Впервые мне приходилось казнить человека. Пусть врага, но человека.

— Ну! — гаркнул Омар. — Или тебе напомнить, как ты расправился с тем мальчишкой? Это враг! И если не ты, то он тебя!

— Враг, враг, враг, — стучало в моей голове. — Мальчишка? Но он и так был не жилец, я всего лишь добил его. Враг, враг, враг. Мустафа тоже мой враг. Но этого болгарина, лежащего передо мной, я вижу впервые, и он мне ничего не сделал. Враг, враг, враг. Выходит, и я сам себе тоже враг, раз иду в разрез со своей совестью. Враг, враг, враг.

— Мустафа, — голос Омара прозвучал как выстрел. Я понял, что если сейчас не решусь, то решат меня. Омару я не нужен слабым. А Мустафа? Тот без сожаления, даже с удовольствием отсечет мне голову, да еще и пнет ее со злорадством.

— Не надо! Я сам! — в голосе моем прозвучали металлические нотки. Я сам не узнал свой голос. Не думая о том, что мне предстоит, я заставил себя сделать первый шаг. Я видел глаза главаря повстанцев. В его взгляде не было страха, но искры ненависти сыпались на меня.

— Чакал, — произнес он и плюнул в мою сторону. — Закланич, мясник! Магаре те е родило!

Я понял и без перевода, что сказал главарь. Если палача и мясника можно было стерпеть, то слово шакал, а тем более то, что меня родила ослица, я простить не мог. Во мне взыграла кровь, ненависть волной затмила сознание. Я замахнулся саблей и с силой, резко опустил ее на колено пленнику. Раздался хруст ломаемого сустава и нижняя часть ноги упала на землю. Кровь брызнула из культи, впитываясь в нагретую солнечными лучами землю.

Пленник закричал от боли, проклиная меня и всех тех, кто стоял рядом.

— Враг, враг, враг, — отбивал пульс в мозгу. Это слово, словно код, впиталось в мое сознание и засело в нем навечно, отдаваясь ненавистью к врагам любого сорта. Не помня себя, я зашел с другой стороны деревянной колоды и снова сделал замах. Я метился в колено, но слегка промахнулся и острие сабли попало чуть выше, срезав нижнюю треть бедра. Нога с тупым звуком ударилась о землю. Снова раздался крик пленника, сопровождаемый проклятиями. Кровь хлынула тонкой, пульсирующей струей, заливая колоду, землю и мои шаровары. Что-то дикое, первобытное пробудилось во мне. Странно, но я совсем не чувствовал тошноты и отвращения. Несколько крупных капель крови попали мне на лицо, я не заметил их, лишь приторно-сладкий запах и вид самой крови рождали во мне хищника. Жалость в один момент уступила место ненависти и лишь слово «Враг» звучало во мне как победный глас. Со злобой сжимая зубы, я сделал шаг вперед. Пленник, видимо из-за потери крови, был в полуобморочном состоянии. Его дух еще сопротивлялся, но тело слабло с каждой минутой. Я размахнулся, и правая рука главаря повстанцев упала на землю. Не давая себе опомниться, я поменял сторону, и вторая рука отправилась вслед за первой. Кровь теперь была везде. На деревянной колоде, вокруг нее, на моей одежде и даже лице. Но я не чувствовал насыщения. Мне было этого мало. Во мне жил сейчас страшный зверь, готовый растерзать любого, кто сунется под руку. Глядя безумным взглядом на безрукого и безногого пленника, я готовился к последнему удару, так как хищный зверь готовиться атаковать свою жертву. Главарь повстанцев лежал почти неподвижно, лишь медленно поворачивая голову из стороны в сторону. Я никак не мог поймать момент, чтобы нанести точный удар. Тут слева я услышал шаги и машинально обернулся, готовясь на худшее, одновременно занеся саблю над головой. Это был Мустафа. Сначала я подумал, что он идет, чтобы наказать меня за медлительность и готов был дать отпор. Видимо мой вид вселял некий ужас. Мустафа замер в нерешительности и сделал шаг в сторону, подняв правую руку:

— Я подержу голову, — сказал он.

— Да, — ответил я безразлично.

Мустафа прижал лоб пленника веревкой, зафиксировав таким образом его голову. Я со злобой посмотрел на Мустафу и наши взгляды встретились. Злорадная улыбка пробежала по моим губам — хотелось показать этому янычару, что если моя рука дрогнет, то отрублю ему руки. Это подействовало. В глазах Мустафы проскользнул страх. Мимолетный, но страх. Я замахнулся и с силой опустил саблю на шею повстанца. Сабля разрубила кадык и дошла до позвонков. Тело казненного задергалось в предсмертных конвульсиях, кровь из страшной раны забилась фонтанчиком. Я снова замахнулся саблей и отсек голову, ломая позвонки жертве. Мустафа, держащий в натяжку веревку, не удержался и по инерции уселся на землю. Но быстро поднялся и взяв в руки отрубленную голову за волосы, приподнял ее, показывая стоявшим вокруг воинам. Те заулюлюкали и вытащив сабли, все как один стали бить себя плашмя по кольчугам. Это было впечатляющее зрелище. Сродни тому, когда в твою честь играют туш. Но даже победный марш не сравнился бы с этим звуком, выбиваемым сталью о металл.

— Ну что, волчонок, — ко мне подошел Омар и похлопал по плечу. — Сегодня ты из сосунка превратился в хищника. Ты попробовал первую кровь. Она освежает, не так ли? Чувствуешь себя другим?

О да. Я чувствовал изменения в себе. Все то доброе, светлое, что жило во мне в прошлой жизни, исчезло за ширмой ненависти и злобы. Я уже не был тем Никитой Трофимовичем, что писал сказки о казаке Сиромахе. Даже Сиромахой я не был, что попал к казакам, своим предкам, в Сечь. В один момент я стал Куртом — злым и безпощадным волком. Хотя где в глубине души и оставались лоскутки жалости, но они были больше похожи на маленькие льдинки, тающие под испепеляющим солнцем жестокости.

— Другим? — переспросил я, отирая лицо от крови. — Ты прав, учитель, я стал другим. Я уже не тот волчонок.

— Я видел, как замешкался Мустафа, когда ты занес над ним саблю. В его глазах читался страх. А ведь он — старый воин. Слово страх ему не ведомо.

— Это было мимолетно, и я более чем уверен, что при любом случае он будет искать момент, чтобы все же расправится со мной.

— И ты теперь не щенок беззубый. Хотя и не матерый волк, но укусить в ответ сможешь!

Я протянул саблю Омару.

— Нет, Курт, — произнес баш-эске. — Она теперь по праву твоя! Ты справился с задачей. Волку нужны зубы, а эта сабля лучше волчьих зубов. Она поможет тебе справиться с врагами.

— Спасибо, баш-эске, — поблагодарил я Омара и уже с совершенным безразличием спросил. — А с телом что?

— Не заботься, о том, о чем могут позаботиться другие!

— Ты имеешь ввиду янычар?

— Шакал никогда не станет волком, — многозначительно ответил Омар, глядя на меня. — Понимаешь, мой мальчик?

Я понял, что обезображенный труп казненного мной главаря повстанцев, никто не будет закапывать в землю. Оставят так, на съедение шакалам, которых в округе ходили целые стаи. Голову же пленника Мустафа водрузил на длинное копье, в назидание тем, кто захочет поднять руку на священную Порту.

— Иди умойся и отдыхай, — заботливо распорядился Омар. — У тебя сегодня был счастливый день. Не многие из таких как ты заслуживают подобной чести. Ты порадовал меня, но это не значит, что тебе все теперь позволено. Имей ввиду. Спрос с тебя не меньше, чем прежде. А в некоторых случаях и …

Тут Омар не договорил, лишь показал вполне доходчиво жестом, что может быть со мной, если я попытаюсь каким-то образом бросить тень на свою личность.

Проходя мимо лежащих на земле пленников, будущих манкуртов, я безразлично взглянул на их мучения. От солнечного тепла, верблюжья кожа стягивала бритые головы. Это было довольно чувствительно.

— Пить, — простонал самый молодой из них.

Я молча прошел мимо. Не до них мне сейчас. Их участь уже решена. Глоток воды не избавит их от предначертанной судьбы. Мной владело равнодушие по отношению к этим пленникам. Попадись к ним я или кто-то из турков, то они сделали бы с нами то же самое, а может быть и того хлеще. И эта абсолютная уверенность в действиях болгарских крестьян рождала во мне волну неприязни, граничащую с жестокостью, по отношению к этим пленникам.

Добравшись к палатке, я наскоро умылся, смыв кровь, переоделся и прилег на топчан. Спать не хотелось, но и погружаться в мысли желания не было. К чему бередить душу? Попал в волчью стаю, вой по волчьи. Правильно сказал Омар, шакал не станет волком. Значит выбор у меня лишь один — стать тем самым матерым волком, чтобы имя Курт уважали и даже боялись. Я закрыл свою душу на замок от излишних переживаний и ключ от этого замка спрятал глубоко в своем сознании.

К вечеру Омар собрал своих янычар на военный совет. Я как раз выбрался из палатки. Хотелось пить.

— А, волчонок! Иди сюда, — позвал баш-эске.

Я подошел. Янычары сидели вокруг костра, а Омар прохаживался мимо них. Из темноты, справа, раздавались стоны пленников. Волосы на голове начинали отрастать и колоть кожу.

— Садись, Курт, — указал на свободное место Омар. — И слушай. Внимай тому, что услышишь.

Голова у меня была как свинцом налитая, тело отдохнуло, но вот голова гудела. Я невольно поймал на себе тяжелый взгляд Мустафы. На этот раз старый лис смотрел на меня не как на жертву, а изучающе. Подобно тому, как лев смотрит на пантеру, которая хоть и не одержит победу в схватке, но сможет дать отпор хищнику крупнее себя.

— Эти повстанцы, — продолжил Омар. — Не единственный отряд. Я уверен, что в округе орудуют еще несколько таких же. С этим мы покончили, но нужно сделать рейд по окрестным деревням и, если хоть одно подозрение возникнет на готовящийся бунт, вырезать всю деревню, чтобы и духу гнилого не осталось. Всем понятно?

— Понятно, баш-эске, — раздались бодрые голоса. Янычары готовы были хоть сейчас ринуться исполнять приказ своего офицера. Даже сдержанный всегда Мустафа, приподнял руку, с зажатым в ней бейбутом — длинным, изогнутым подобием кинжала — и крикнул громче всех:

— Смерть всем неверным!

Омар смотрел на своих воинов и горделиво улыбался. Ему льстило то, что янычары уважают его. Огромных трудов стоило ему, христианину по рождению, завоевать такое уважение. Сколько ран на теле этого офицера, сколько загубленных душ, сколько удачных походов и боевых вылазок, сколько… Это сколько можно продолжать еще долго. Отличился Омар на службе у султана. А султан благоволит своим янычарам. Я смотрел на баш-эске, на скандирующих у его ног янычар и даже слегка завидовал. Ведь я тоже рожден христианином и тоже начал служить султану. Но, как сказал Омар, мне не стать янычаром. Хотя может сделают для меня исключение? Я смогу! Я сильный! И духом крепок. Я буду учиться военной науке. И не подведу в бою!

— Приблизься, Курт, — поманил меня к себе Омар. Я встал. Эти десять шагов, отделявшие меня от баш-эске, дались с трудом. Легче было, кажется, четвертовать пленника, чем идти и не знать для чего тебя зовут. Червячок сомнения вкрался в мой мозг и начал точить его острыми зубками. От легкого волнения пальцы на руках подрагивали.

— Вот, верные мои янычары, — Омар подтянул меня к себе ближе, схватив за длиннополую рубаху — Пример того, как верность Порте, султану, меняет человека!

Омар на секунду умолк и продолжил, указывая на меня рукой:

— Кем был этот пленник? Рабом! Но в первую очередь, рабом самим себя! И что произошло сегодня? Сегодня он скинул с себя оковы раба! Он освободил себя от рабства! Пусть это лишь первый шаг и этот волчонок пока остается лишь неопытным волком, но я верю, что время придет и он заматереет и сможет повести свою стаю на бой против врагов Порты. Против врагов султана.

— Да! — крикнуло большинство янычар. Лишь Мустафа и благоволившие ему воины сдержанно отнеслись к речи Омара.

— Но не будем забывать, братья по оружию, — продолжил баш-эске. — Мы все когда-то были неопытными и мечтали стать лучшими воинами. Надеюсь и вы поможете Курту, стать таким же сильным и решительным, как каждый из вас.

— Да, — снова выкрикнули янычары. Но опять Мустафа и несколько, стоявших рядом с ним воинов, промолчали.

— Садитесь, — вдруг распорядился Омар. — нам нужно закончить важное дело. Нам нужно поделиться на три отряда. Так мы сможем на большей территории разыскать всех неверных и уничтожить их. В каждом отряде будет по десять янычар. Первый отряд поведет Мустафа.

При этих словах старый янычар встал и стукнув себя в грудь кулаком, поклонился. Затем снова сел и негромко что-то сказал сидевшим с ним рядом воинам.

— Второй отряд ведет Аслан, — произнес баш-эске. — Третий поведу я сам. Курт пойдет в моем отряде. Я пригляжу за ним.

Аслана я не знал, лишь пару раз, на занятиях по стрельбе, я замечал, как он лихо стреляет из лука. Его стрелы разили цель не только точно, но и довольно быстро, словно с автомата.

— Выходим завтра, на рассвете. Сейчас всем отдыхать.

Раздался знакомый голос походного муллы, призывающий на вечерний намаз. Я никак не мог привыкнуть к его завываниям. Его голос был похож на вой шакала. Янычары поднялись, распределились в ряд и вытащив из-за кушаков небольшие коврики, упали на колени. Я не молился по-ихнему. Не мог, да и не было желания. Как-то Омар намекал мне о смене веры. Но сильно не настаивал. А я все откладывал «на лучшие времена».

Чтобы не мешать молящимся, я решил немного пройтись перед сном. Россыпи звезд на темном небе, светились серебром, обрамляя желтоватый диск луны. Пребывая в мыслях о предстоящем походе, я не заметил, как отошел от костра подальше. Странная возня и рыкание оторвали меня от мыслей. Я прислушался. Из темноты доносилось злобное рычание хищников. Их было несколько. Было ощущение, что они терзают какую-то добычу.

«Труп главаря повстанцев, — тут же обожгла мысль — Стая шакалов пирует. А как же те пятеро? Они же там почти рядом от колоды, где был казнен главарь?»

Я решил продвинуться дальше. Любопытство влекло. Но на всякий случай, я зажал эфес сабли в руке покрепче. И оказалось, что не зря. Сделав пару шагов в сторону, откуда доносилась грызня, я почувствовал, что где-то совсем рядом со мной пара шакалов. Их дыхание было довольно четко различимо. Полагаясь на свой слух и реакцию, я остановился и стал ждать.

— Р-р-р, — раздалось в метрах двух от меня. Реакция сработала мгновенно. Я с разворота нанес удар в темноту. Хищник завизжал и в конвульсиях стал кататься по земле. Не расслабляясь, я выбросил руку с саблей вперед. Второму шакалу удар пришелся прямо в пасть. Сабля пронзила ему глотку и вышла из грудины. Этот сдох мгновенно, не произнеся ни звука. Не пытаясь далее испытывать судьбу, я попятился спиной назад, каждую секунду готовый продолжить бой. Но остальные собратья убитых мною шакалов и не думали нападать. Снова до моего слуха отчетливо донеслось характерное чавканье и хруст перегрызаемых человеческих костей.

Я вернулся к палатке. Янычары закончили намаз.

— Ты где был? — спросил Омар

— Прогулялся немного перед сном, — ответил я.

— Ну-ну. Спать ложись. Завтра великий день у тебя. Если Аллах даст, то и в первом для себя бою поучаствуешь. Чую, что большая охота будет завтра. Много трофеев соберем.

Омар посмотрел на меня, на саблю, в моих руках. Во взгляде читался немой вопрос. Я мельком посмотрел на клинок. Он был в крови и с прилипшей на нем шерстью. Совсем забыл почистить! Сейчас влетит от баш-эске. Он всегда щепетильно относился к чистоте оружия и не спускал такого халатного отношения никому.

— Это что? — коротко и хлестко спросил он.

— Шакалы, — также лаконично ответил я.

— Я вижу, что не человеческая кровь, — серьезно заметил Омар. — Почему не чищен клинок?

— Не успел, — виновато заметил я. — Сейчас все исправлю.

Чтобы не гневить офицера, я тут же направился к палатке, поближе к огню и присев, стал усиленно чистить клинок.

— После чистки сразу спать, — бросил, проходя мимо меня Омар, — завтра первым подыму. Посмотрим, как встанешь.

— Утро вечера мудренее, — буркнул я вдогонку.

— Трава соломы зеленее, — коротко ответил баш-эске по-русски, заходя в свою палатку.

Я провозился еще с полчаса, специально выжидая, когда все янычары уложатся. Спать не хотелось, но я понимал, что отдых нужен. Кто его знает, что предстоит завтра.

— Думай вечером, делай утром, — пришла мне на мысль поговорка, которую любил повторять Жадан.

А утро действительно готовило мне сюрпризы. И не только, как оказалось, хорошие.