Сиромаха

Глава 3

Шагали по пыльной дороге. Я все ждал, когда к асфальту выйдем. Надеялся на что-то. Да только тщетно. Не происходило чуда. Проселок не заканчивался. Словно в глухую деревню приехал, где дома редки и развалились от времени, и гуляю по забытой околице. Зато дышалось хорошо. Незнакомые запахи пьянили.

Казаки болтали негромко меж собой, изредка оборачиваясь назад. Я ловил их хитрые и настороженные взгляды, пытаясь угадать настрой, с каким они воспринимают мою скромную персону. Дивился нарядам необычным, больше похожие на клоунские. Да только не до смеху мне было. В горле стояла горечь. «Цирк- то уехал, а вот злые клоуны остались!» — теперь фраза заиграла новыми нотками. Я даже не мог представить дальнейший ход событий: розыгрыш затягивался.

Лишь Самойло, пожалуй, самый молодой из них, вел себя более дружелюбно и не без интереса разглядывал меня, идя сбоку, но чуть поодаль. Его взгляд изучающе скользил по моей голове, пытаясь, видимо, таким образом понять, что я за фрукт такой, свалившийся неведомо откуда. От его бодрого подмигивания — не боись и не таких раскалывали — становилось на душе особо тоскливо и одиноко.

И вдруг я понял, то, что до этого никак не воспринимал. И от неожиданности остановился. Признаться, тряхануло. И было от чего: тело-то не моё. Восприятие и мозг, выдающий мысли, мой, а вот щуплые ноги и руки — нет. Не было и привычной силы. От понимая действительно, я с трудом сглотнул, проглатывая новость.

— Айда! Пошли! — сказал молодой казак. — Убечь хочешь?! Так не получится, мигом на две половинки развалю, глазом моргнуть не успеешь!

— Нет, — я закачал головой. — Куда тут убежишь? — пробормотал я, делая шаг, про себя оптимистично думая и подбадривая себя: «За то отдышки нет!»

— И то верно! — хмыкнул казак. — Добегался. Или в твоем случае лучше будет: приплыл.

Кот Сим, вопреки своему независимому характеру, пригрелся у меня на руках, положив голову на правое предплечье. Он был любитель громко помурлыкать, что не преминул сделать и сейчас. Умиленно щурясь своими зелеными глазами, он водил из стороны в сторону ушами, при малейшем звуке. А незнакомых звуков, как и запахов было очень много.

— И откуда ж ты, все же такой взялся? Да еще со зверюгой этой. — спросил негромко Самойло, размышляя о своем. — Отродясь такой животины не видывал. Может, турецкая?

— Так уж прям и не видел. Это же кот. И никакой не турецкий! Обычный британец! Или у вас коты не водятся? — запоздало отреагировал я, особо не надеясь на продолжение беседы.

Самойло сразу посерьезнел: «У кого это у вас?» — вопрос прозвучал незамедлительно. Я понял, что перегнул палку и если не быть осторожным в своих словах, то подозрений возникнет еще больше, и тогда уже не отвертеться односложными ответами.

— У вас, в Сечи, — тут же нашелся я.

— А, ты об этом, — молодой казак слегка расслабился. — Как без котов- то? Крысы все запасы пожрут. Только наши какие-то все облезлые, худые. Дикие! Попробуй в руки возьми и глаз выцарапает. А этот вон, красивый, упитанный.

— Я его котенком у знакомца одного взял, — ответил я. Поговорить о нашем домашнем любимце всегда был готов. — Доченька еще маленькая была, обрадовалась, помню.

Сим, будто понял, что разговор о нем, сладко мяукнул, переложив голову на мою ладонь.

— Ха! — выкрикнул Самойло. — Ну ты и дурной! И брехать мастак! Какая доченька?! Тебе самому то, на вскидку, лет эдак пятнадцать. Женилка поди не выросла!

— Самойло! — окрикнул молодого казака старший, с чудным именем Фесько. — Тиха там! Разгалделись, как вороны. А ну если ворог, где притаился, а вы тут как на базаре. Понимать должны!

Самойло сконфузился и пожал плечами, мол сам видишь, нельзя громко разговаривать. Невольное молчание переключило мои мысли на насущное. Понятно, что я попал, точнее приплыл, и меня самым насильственным образом засосало в какой-то временной континуум и выплюнуло где-то в конце, а может и в середине семнадцатого столетия. Ну, может шестнадцатого, в крайнем случае! Представления у меня об этой эпохе смутные. Раз кино все равно уже не будет, то надо принимать очевидность и исходить от фактов. Судя по одежде и разговору сопровождавших меня казаков, место, куда меня вынесло из нашего времени — Запорожье, а точнее Запорожская Сечь. Значит, не только время, но и место поменялось. Эх, прабабушка Марфа, знала бы ты, куда занесло твоего правнука. Тебя еще и в помине не было, а я тут. Живой, здоровый, пока и моло… Тут меня снова прошиб пот. Ведь не зря же Самойло, да и те казаки, намекали на мой возраст. Я с тоской взглянул на свои руки. Это были руки подростка. Я машинально коснулся правой рукой лица. Все на месте, но странное ощущение, что лицо не мое. Что ж, надо проверить, а то я так и с ума сойду от своей двойственности.

До реки было метров двадцать, недолго думая, я рванул к берегу.

— Куды?! — послышался позади голос Самойло. — Держи лазутчика!

Раздался свист и я услышал топот ног за спиной.

Добежав до реки, я вытянул шею, заглядывая в серовато-синюю гладь. В отражении воды на меня смотрело лицо отрока, лет пятнадцати. Я отпрянул назад. Кот от испуга недовольно фыркнул и вскочил мне на плечо, оцарапав кожу. Я снова хотел посмотреть в воду, как в зеркало, но сильные руки казаков, подхватили меня и потащили от берега к дороге.

— Сбежать хотел? — строго спросил Фесько. — Гляди у меня! Не посмотрю, что молод еще, оттяну батюгом.

Казак выхватил из-за широкого красного пояса-кушака длинный кнут и зажав его в увесистом кулаке, затряс им перед моим лицом.

— Нет, дядька Фесько. — почти тонким голосом, произнес я, отирая лоб рукой, в которой держал крест. — Воды испить хотел. Куда мне бежать?

— Какой я тебе дядька? — Фесько смягчил свой гнев. Видимо и крест подействовал на него отрезвляюще. — Дядька. Не дорос еще, чтобы дядькой меня кликать.

Только сейчас я заметил, что тембр моего голоса далек от тембра взрослого мужчины. «Что ж», — я не смог сдержаться от улыбки, припоминая оголтелых баб, что колют везде, где можно ботокс и другие чудо-уколы. — «Хоть таким образом, но вернулась молодость».

Казаки смотрели на меня уже без злобы, но с явным удивлением.

— Вот же чумной!

— Не заразный хоть?

— Чего лыбится? Блаженный, что ли?

— Странный ты какой-то, — произнес Самойло, донеся до меня общую мысль. — Мог бы и сказать, что жажда мучает. Чего людей переполошил?

— Думал, что так… — продолжил было я, но казаки не дали закончить мысль, заговорили наперебой.

— Думал он. Хорошо, что есть чем думать. А если бы пальнули по тебе?! И все, кирдык.

— Вот бы грех на душу взяли! Пришибли бы юродивого да блаженного.

— Ходимо, братове. Вон и Сечь-Матушка. Трохи осталось.

Я глянул вперед. Метрах в трехстах, из-за высоких сопок, проглядывалась деревянная массивная постройка, похожая на крепость. Чуть поодаль высилась маковка церкви, судя по всему такой же, срубленной из дерева.

— Подведем итоги, Никита Трофимович, — заговорил я мысленно сам с собой, пока мы преодолевали последний участок пути. — Со временем и местом более-менее понятно, а вот с возрастом моим. Неужто это я, только молодой? Ведь не похож на себя ни капли! Не припоминаю я себя таким. Выходит, что душа моя залетела в совершенно чужое тело? Вопрос остается открытым.

Пребывая в своих мыслях, я не заметил, как оказался у стен деревянной крепости. Бревна не тесанные. Никак не обработанные. Стены крепости возвышались метра на три над землей. Выглядели неприступно. Величественно. Сама крепость находилась на некоторой возвышенности или насыпи. У входа и по периметру были установлены смотровые башенки, в которых виднелись фигуры караульных.

— Здоровэнькы булы! — приветствовали мои сопровождающие охранников у ворот.

— Да и вам того же, — отозвались те. — Как рыбалка?

— Сегодня без ухи будем, — сказал Фесько и указав на меня, добавил. — Но зато вот какую рыбину споймали.

— Лазутчик?

— Да больше на блаженного похож, — с тоской в голосе отозвался казак, махнув рукой. Уже думая, какие сегодня будут разговоры у костров.

— Это шо за карась такой? Еще и с животиной, — спросил один из охранников, вооруженный коротким копьем, на боку у него висела кривая сабля.

— Сами еще пока не знаем. Да и он, судя по всему, тоже сам себя признать не может. В голове беспорядок. Свалился, как тот снег на голову, буквально. Отведем к куренному, а там поглядим, что да как.

— Ну, дай Бог, — пространно ответил охранник и потянул за кольцо на воротах. Створка ворот с тяжелым скрипом отворилась. Самойло слегка подтолкнул меня в спину. Мы вошли внутрь, как мне показалось, огромного двора. Мимо нас пронеслись на конях несколько всадников, одетых лишь в такие же широченные шаровары, подпоясанные кушаками. В дальнем углу гавкнула собака. Кот, сидевший у меня на руках, напрягся, и прижался ко мне. Я успокоил его, поглаживая ладонью серебристую шерсть.

Фесько, заметив это, усмехнулся:

— Пусти животину то, куда она денется с Сечи?

— А мы в Сечи? — неуверенно спросил я, не обращая внимания на сказанное в отношении Сима.

— А то! — радостно произнес Самойло. — Она самая! Каждому казаку Нэнька родная!

Картинка в голове у меня сложилась окончательно. Попал как тот кур в ощип. Судьба моя была далеко не определенной.

— А со мной что будет? — поинтересовался я, невольно выдавая главный вопрос, мучавший меня.

— С тобой — то? — переспросил Фесько, криво улыбнувшись и подмигивая своим спутникам. — А вот мы сейчас и посмотрим.

— Вы, хлопцы, отдыхайте, — обратился он к казакам и, поманив рукой, скомандовал. — А ты, ходи за мной.

Я покорно двинулся вслед казаку. Сим тревожно перебирал лапами, принюхиваясь к новым запахам и улавливая незнакомые до сих пор звуки. Внезапно, из — за угла неизвестной постройки, выскочила средних размеров собака и разразилась громким лаем. От неожиданности я отпрянул в сторону, а Сим выгнув спину и злобно зашипев, чебурахнулся на землю и рванул, топорща хвост, подальше от опасности.

— Да не журысь ты, — похлопал мне по плечу Фесько. — Куды он денется? Придет животинка твоя. Найдется. Больше о себе думай.

Жаль было Сима. Он был для меня тем звеном, что связывало меня с прежней жизнью. Будет очень плохо, если он потеряется.

— Пошли, — потянул меня за локоть Фесько. — Вон та хата, бачишь? Куренной Атаман там сидит. К нему тебя веду.

— Какой Атаман? — переспросил я.

— Тююю, шо ж ты за казак будешь, если не знаешь, кто есть на Сечи куренной Атаман?

— Да я… — попытался оправдаться я, но Фесько опередил.

— Я, я! Поменьше бы ты, хлопец эту букву произносил. Ты пока еще здесь никто. Понятно?

Я молча кивнул, мол, куда уж понятнее. Да и вправду, раскис ты, Никита Трофимович. Вроде взрослый мужчина, а ведешь себя, как подросток. Хотя, так и есть. Может от того, что у меня новое тело, соответственно и все остальное, сродни возрасту? От этого в дрожь бросает и порой плакать хочется?

— Заходи. — Фесько толкнул дубовую дверь в хату и вошел внутрь, я нерешительно последовал за ним. Кто знает, что меня там ждет?

— Здоровэнькы булы, куренной, — поздоровался Фесько и тут же, сняв шапку, стал быстро креститься на икону, стоящую в углу комнаты.

— И тебе не хворать, Фесько, — прозвучал ответ. За столом сидел дородный дядька с точно таким же, как у всех казаков, сопровождавших меня, длинным, с проседью, чубом на голове. Такого же цвета усы спускались из уголков рта, образуя форму подковы. На дядьке был одет кафтан, на ногах непременные шаровары и невысокие, кожаные сапоги.

— С чем пожаловал? — спросил тот, которого Фесько назвал куренным.

— Вот, Яков, хлопца из реки выловили, когда вентирь проверяли, — начал рассказывать Фесько.

«Ага, значит Атамана зовут Яков», — подумал я.

— Что, прям в вентирь попал? — с долей шутки в голосе, спросил Атаман.

— Да нет, — отозвался Фесько. — В камышах сидел, а затем в реку нырнул.

— А в реку зачем нырял? — Атаман обратился ко мне. Голос прозвучал грубо, густо, будто в трубу выдохнул.

— Да я так, это, — я не узнавал сам себя. Вместо вразумительного ответа, я промямлил что-то несуразное.

— Чего это? — гаркнул Атаман. — Ты говорить толком можешь?

— Вот, — сказал я, протягивая в руке крест.

— Ты поп что ли? Или постой. Какой поп? Молод еще. Неужто в церкви слямзил? — не унимался Атаман.

— Нет. Это мой крест. Фамильный. Я за ним нырял, — выпалил я.

— Слава Богу, а то я думал с тебя каждое слово вытягивать нужно калеными щипцами. Только лопочешь ты не по-нашему.

Услышав про щипцы, мурашки побежали у меня по спине. Пытать будут, неужто? Лучше уж сразу смерть. А как же тогда мои супруга Татьяна с доченькой Марусей?

— Так на какой мове размовляешь? Не москаль ли? — продолжал допытывать Атаман.

— По- своему, как бабуля учила, — не найдя что сказать, выдавил я из себя.

— А бабка твоя откель?

— Казачка она была.

У Атамана округлились глаза, Фесько закашлялся от неожиданности.

— Казачка-а-а! — протянул недоверчиво Атаман. — А какого куреня казаки в твоем роду.

Вот так вопросик. Выкручивайся. Никита Трофимович, иначе, как сказали, кирдык тебе. Эх, была не была. Вспомнилось, как еще прабабушка рассказывала, что род казачий ее с хутора Заячьего, что под Черниговым, идет.

— Хутора Заячьего, казачий род Ревы.

— Заячий? — переспросил Атаман, переглянувшись с Фесько. Тот пожал плечами и слегка кивнул головой. — Слыхал я о хуторе этом. Под Черниговым он. А Рева и у нас имеется, в моем курене, но в другой сотне. Не родственник?

Я пожал плечами:

— Все может быть.

— Может быть, а может и не быть, — пространно заметил Фесько.

— Ладно, поглядим какой ты Рева или как там тебя, — подытожил Атаман

— Сиромаха, — внезапно добавил Фесько.

— Чего? — не понял Атаман.

— Сиромахой мы его с казаками прозвали, — усмехнулся Фесько. — Нашли в одних портках, как та голытьба.

— А-а-а, — согласился Атаман. — Ясно. Ну пусть будет Сиромаха. Сам не против?

Я кивнул, мол, все равно, главное жив остался.

— На том и порешим, — произнес Атаман и обращаясь ко мне, добавил. — В Бога веруешь?

— Верую, — четко ответил я.

— А ну перекрестись!

Я начал было складывать пальцы в троеперстие, но тут меня словно током прожгло. Время то какое! Какие три перста. Сообразил я вовремя. Сложив пальцы как полагается, я осенил себя двуперстным знамением и поклонился иконе, на которой просматривался Лик Иисуса Христа.

— Ступай в сотню Фесько под начало, — распорядился Атаман. — С Богом.

Я развернулся и открыл входную дверь. Тут до моего слуха донеслось негромкое:

— Покумекайте с казаками о нем, что да как. И присмотри за ним. Мало ли что.

Что ж, Никита Трофимович, ты теперь без пяти минут запорожский казак. Возвратился, так сказать, к своим корням. Только путь этого возврата уж очень тернистый оказался.

— Принимайте новенького, — громко сказал Фесько, когда мы дошли до небольшой хаты, у которой, кроме знакомых мне уже казаков, сидело еще с десяток других. — Велено поставить на довольствие в мою сотню.

— Это блаженного-то?

— Цыц!

— Здоровэнькы булы, — произнес я, заученную фразу и натянуто улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу. Признаться, ступни жгло, наколол пока шли. Посмотрел. Странно, хоть и выглядит кожа грубой, а в сознание другой импульс поступает.

— И тебе того же, — вяло ответили несколько голосов, особо не отрываясь от своих дел.

— Что ж, побачим, шо ты за казак, — произнес Фесько, гладя прокуренные усы.

— А как кличут то тебя, хлопец? — спросил незнакомый мне казак

— Звать его будем… — хотел ответить Фесько, но я перебил его и сказал громко. — Сиромаха.

В моем голосе прозвучали нотки гордости. «Да, Сиромаха», — повторил это я уже для себя, мысленно.

— Хорошо! — послышались голоса. — Эх, голытьба блаженная.

«Это не про меня», — пронеслось у меня в голове. — «Я же не такой!»