Сиромаха

Глава 10

Я так и не узнал имени мальчугана с грязными ногами.

Не успел.

На одном перевале мы мыли с ним казан. Тщательно натирали песком до медного блеска бока видавшей виды посудины под чутким присмотром крикливого турецкого воина.

— Злой янычар, — посетовал я, — чего разошелся? Мы же стараемся!

Мальчишка лишь пожал плечами. Сквозь рваную мешковину отчетливо мелькнула ключица. Его загорелое лицо, покрытое веснушками, выражало вселенское спокойствие, но в глазах застыла печаль и безнадежность. Словно знал свою судьбу наперед и уже смерился с очевидным. Мальчик плеснул еще воды в казан и продолжил усердно тереть посудину песчаной кашицей. Солнце палило нещадно, пот струился по нашим телам, но мы молча и усердно делали своё дело, боясь навлечь еще больший гнев солдата.

Турок, словно кровожадный коршун, высматривал малейшую оплошность, готовый зарваться эмоциями в любую минуту. Сабля янычара зловеще поблескивала на солнце, напоминая о его власти и нашей беспомощности. Я украдкой посмотрел на мальчугана. Он был совсем ребенком, но его в глазах читалась усталость, не соответствующая его возрасту. Не по доброй воли маленький хохленок пробирался тогда ночью в крепость и хотел открыть ворота. Турки захватили его мамку на одиноком хуторе и грозились непременно убить, если он не выполнит поручение.

Я вздохнул. Наверняка уже и убили, надругавшись перед этим всем отрядом, кому пацан только поверил?! От неприятной мысли по спине пробежал холодок, и я чуть не выронил свой край казана.

— Ты, что делаешь?! — испуганно вскрикнул, бывший лазутчик.

— А, что? — недоуменно спросил я.

— Смотри не урони, — прошептал мальчуган. — Нас же кастрируют! И это воин из сипахи, а не янычар. Ты, что не видишь?! — Руки у него так и мелькали. От старания паренек высунул язык. Сопел от усердия.

— Да, ну! — не поверил я. — Было бы из чего. Как ты узнал, что он не янычар? По шлему? Да вроде всадники все в шлемах.

— То — то и оно! Чего тут непонятного? — Мой собрат по несчастью с недоверием посмотрел на меня. В его голове не умещалось, как старший по годам подросток, может задавать такие глупые и неуместные вопросы. — Посмотри на вооружение и бронь. Видишь? Лук, булава, доспехи.

— Да, вроде у всех так, — протянул я, вспоминая, как одеты вокруг воины. — Еще сабли у всех и я даже мечи видел. Не только то, что ты перечислил. Обычные всадники., казаки

— Нет, — протянул мальчик, — тут другие конники, никак наши. Тяжелее.

— А, — протянул я, делая очередной вывод про себя, — тяжелая кавалерия, значит. Понятно.

— Чего сказал? — Пацан нахмурил белесые брови. Я пропустил его вопрос мимо ушей, отвлекая и спрашивая вновь, — а эти, с тюрбанами на голове, янычары? — Я почему-то был уверен в ответе, но спросил на всякий случай для подтверждения.

— Они и есть. Будь прокляты. А твой хозяин главный над ними — баш-эске.

— Хозяин, — протянул я, скептически хмыкая. Самая мысль претила, была необычна, хоть и соответствовала реалиям жизни. — Скорее покровитель или наставник.

Малой словно и не заметил моего вздоха, продолжая:

— Повезло же тебе с хозяином. Такой запросто и евнухом поможет стать. А может сам и окопит! Это же великая честь! Заживешь, как в сказке.

— Э-э-э, — протянул я, внутренне весь поджимаясь и протестуя. Как такое может кому-то в голову прийти?! — Не надо мне такой сказки! И великой чести мне тоже оказывать не надо!

— Будут тебя спрашивать.

— Не надо, — сдавленно прошептал я, на миг представляя, как ко мне подходит офицер, поигрывая саблей, желая оказать мне честь.

А мальчуган, не слыша моего протеста, продолжал развивать мысль:

— Ты-то вон какой …видный. Чернявый, как девчонка. Не то что я. Угораздило уродиться рыжим! Конечно, мне не везет с самого детства!

— Да, что ты наговариваешь на рыжих? — я точно знал двоих, которым по жизни сильно везло.

— Да, что ты понимаешь! — отмахнулся от меня мальчуган. — Что ты знаешь о жизни рыжих?! Меня сразу в рабство в турецкую семью отвезут в янычары поганые готовить будут. Не везет! Никогда не везло!

— Так учить всему будут, — выдохнул я. В душе думая, что чудоковатее я никого не встречал — был бы у меня выбор между евнухом и янычаром. Я бы не секунды не раздумывал.

— Ага. Учить. Дай бог, всего лишь лет пять на поле отработаю. Пока отроком не стану. А до того, как ислам принять придется и говорить, как турок стану, знаешь сколько палок об меня, сломают? И для каждого я вещью буду. А у меня Бог в душе! Какой ислам? Меня мамка во христе родила. Как я отцу в глаза смотреть буду? А, если на поле бранном встретимся? Нет. Не бывать этому.

Руки паренька замерли на уже отполированном боку казана. Песок посыпался из пальцев.

— Вот, что Сиромаха. Бежать я надумал.

— Бежать? — прошептал ошеломленно я. Проклятый тяжелый тазик чуть не вылетел из рук. Мальчонка испуганно вздрогнул.

— Да тише, ты! Уронишь казан — убьют.

— За казан?! — не поверил я.

— За него. — Мальчонка кивнул головой. — Казан у них священен. Вот же ты несуразный, Сиромаха. Словно не от мира сего. Ничего не знаешь! Угораздило же именно мне с тобой в полон попасть. Не везет. Даже притворяться не умеешь. Ладно. Дойду до дома, до хаты родной, а там к казакам на поклон, расскажу им про тебя, может и вытащат, когда заодно и обоз с добром спасать станут. Чуть распрямись и закрой меня от турка.

— Да ты что… — зашипел я, вспоминая визжащего, не контролирующего себя воина.

— Дремлет он, разморила жара, — прошептал мальчуган. Я скосил глаза пытаясь разглядеть за спиной сидящего на корточках воина. Казан в руках дрогнул, и я еле удержал посудину. Посмотрел перед собой, а мальчонка тихо и медленно, спиной назад уже вползал в лесную речушку. Секунда и ушел в воду с головой. Словно и не было его никогда. Не успел я перевести дух, как получил мощный пинок в голову. Падая, вытянул вперед себя казан, закрываясь им. Только турок на меня внимания уже не обращал. Натянув тетиву лука, он медленно водил по водной глади, думая куда выстрелить. Как так? Ведь спал. А сейчас лицо сосредоточенное, словно не допекало его солнышко пару минут назад. Воин выстрелил и быстро побежал вдоль реки.

Я продолжал лежать, прикрываясь казаном. Неспешно на песчаный берег реки вышел баш-эске. Лишь только покосился, на мою фигуру и продолжил дальше наблюдать, как его воин подстреленного мальчишку из воды вытаскивает. Подтащил его, держа за ногу к своему офицеру, бросил, и повернулся ко мне, саблю вытаскивая.

Баш-эске остановил его короткой фразой. И воин недоуменно искривил бровь. Однако послушался, и саблю задвинул обратно в ножны. Теперь мы смотрели на раннего. Стрела торчала из спины мальчика, но он упорно продолжал лезть к воде, оставляя вокруг себя расплывающееся пятно крови. Баш-эске наступил на него сапогом и сказал, не глядя на меня:

— Я сказал, что ты спас казан. Не дал его украсть неверному. Подойди. — Офицер что-то сказал по — турецки и ко мне подошел воин. Осторожно он взял из моих рук казан, а потом не церемонясь, схватил меня за рубаху и резко отправил к ногам своего начальника. Чувствуя расправу и не минуемую смерть, я задрожал от страха. Рядом упала булава. Шипы шара ушли в песок. Я смотрел на потертую ручку, не в силах отвести глаза.

— Надеюсь, мне не надо говорить, что тебе надо сделать? — тихо произнес баш-эске. От лица его исходил такой холод, что я поёжился, но к булаве так и не притронулся. — И ты ведь понимаешь, что с тобой будет, если ты не убьешь неверного?

— Я не могу, — прошептал я. — Никак не могу. Это же ребенок.

— Точно? — янычар презрительно усмехнулся. — Уверен в своем выборе? — Офицер стал медленно поворачиваться к своему бойцу и тот с готовностью, опустив бережно казан в траву, шагнул ко мне. Руки его снова потащили из ножен саблю. Медленно. Целую вечность. Меня прошиб пот.

— Ладно, — прошептал я и взял булаву. Мальчик еще хрипел, но движения его становились медленнее. «Я просто облегчу его мучения.»

— Просто облегчу, — тихо сказал я и, закрыв глаза, представляя на миг тушку кролика, которого мне когда-то приказывал убить Фесько. Много ли надо было мальчишке, почти ребенку. Голова у него всего то чуть больше этой булавы. — Я всего лишь облегчу…страдания. Всего лишь и все.

Твердил я, не разбирая в тот момент сон ли это или реальность. Может сейчас снова вырвется поток оранжевого света и меня вернет в мой мир. К моим друзьям, моей семье. Я закрыл глаза, в надежде на чудо. Лишь тяжелые, замедляющиеся хрипы мальчишки доносились до моего слуха, не оставляя надежд на мое спасение.

— Ну! — гаркнул Омар.

Меня будто самого огрели тяжелым, подхлестывая. От неожиданности я выпучил глаза, как полоумный. Не помня себя, я размахнулся и с силой опустил руку с булавой вниз. Раздался характерный хруст ломающейся кости. В лицо мне брызнула алая кровь и частички мозгов мальчишки. Шипы булавы вонзились в юное тело, как зубы волка в молодого барашка. Кровь, небольшим ручейком, быстро стекала на землю. Мальчуган не издал ни малейшего звука, лишь последний выдох, с шумом вырвался из его легких и он затих навсегда. Я ощущал себя словно в горячем бреду. Кровь, обезображенное тело мальчишки, с которым я еще полчаса назад разговаривал, окровавленная булава в моей руке. Я попытался выпрямиться, не осознавая до конца зачем. Мешала, вонзенная в тело булава. Что есть силы я рванул руку, выдергивая наконечник оружия из смертельной раны. Струя крови, будто фонтанчик, брызнула, залив мне лицо. Я отпрянул, не выпуская оружие из рук. Меня пошатывало. Я все никак не мог привыкнуть до конца к крови. Тупо уставился на булаву, залитую кровью, затем перевел взгляд на офицера.

— Хороший мальчик, — сказал янычар, осторожно вытаскивая из моей ладони оружие. Пальцы окаменели. Офицер дернул сильнее, чуть их не сломав.

До этого момента я стоял, как завороженный. Но осознание того, что я сделал, постепенно вкрадывалось в мой мозг. Тело начало трясти, я машинально провел рукой по лицу. Увидел кровь на ладони и из моей гортани вырвался нечеловеческий рык, похожий на рык раненного зверя.

Командир янычар сделал знак своим воинам. Двое из них было дернулись ко мне, но их остановил тот, что пререкался с офицером. Он сграбастал меня своими мощными руками и потащил к реке. Мне уже было все равно. Даже если утопят, как котенка. Но топить не собирались. Воин с силой окунул меня в холодную воду с головой. Я старался освободиться от захвата, но тщетно. Руки турка держали меня словно тиски. Когда воздуха стало не хватать, воин ослабил захват и дал мне приподнять голову. Я сделал несколько глубоких вдохов, понимая, что сейчас снова уйду под воду, благодаря стараниям этого сипахи. Но тут раздался резкий окрик офицера. Турок крепко схватил меня, с намерением вновь окунуть, но окрик повторился. Воин, ругнувшись на своем языке, недовольно поднялся и потащил меня, не отпуская рук к своему командиру. Толкнув меня вперед, он остался стоять на месте. Толчок был сильным, но я все же устоял на ногах.

— Ветераны зовут меня Омаром. Но ты будешь, называть меня учителем. С этого дня я твой наставник, ты обязан быть постоянно при мне. Теперь у тебя нет права на ошибки. И прав у тебя тоже нет! У тебя теперь ничего нет! Это понятно?

Вместо ответа я кивнул. Кажется, перспектива, стать евнухом отодвинулась еще на один шаг назад. Скованность и тела и сознания от того, что я сделал, на удивление быстро прошла. «Так надо! Время такое! Или ты или тебя!» — твердил я мысленно себе, глядя на улыбающееся лицо Омара.

Итак, я не узнал, как звали мальчишку, плохо. Даже помолиться за него не смог. Но зато узнал имя своего наставника.

Омар. Он обещал нагрузить меня поручениями, чтобы я мог быстрее привыкнуть к новой для себя роли.

И первое его поручение было очистить от крови и мозга булаву. Я драил ее, казалось, вечность. Теряя рассудок и все человеческое в себе. Душа моя превращалась в черный камень. И, если, когда я начинал полировку шипованного набалдашника, у меня дрожали пальцы, то во время следующего перехода, ко времени, когда нужно было делать второй привал, дрожь прошла окончательно. Все это время я бежал у стремени своего учителя, не замечая усталости, боясь потеряться и быть убитым — опасность, мне казалось, поджидала со всех сторон. И исходила она от смеющихся и хрипло говорящих турецких воинов. Особенно опасным я считал того, который чуть не утопил меня в реке.

На привале, сытно поев плова (мне же досталась плесневелая лепешка, которую я быстро съел, не заметив) Омар сказал:

— Сегодня. — Янычар поднял перст к небу. — Ты можешь задать мне один вопрос.

— Казан, — прошептал я.

— Что?! — встрепенулся наставник. — Ты больше не будешь чистить казан. Поверь, у тебя много дел и без этого. Клянусь, Аллахом.

— Расскажи мне про казан. Почему он священен? — Я смотрел на своего наставника стеклянными глазами и на лице моем не было эмоций. Все умерло. Если сейчас мне бы приказали лечь в костер, сделал бы это не раздумывая.

— Волчонок, — протянул янычар и впервые на его лице показалось нечто, отдаленное на улыбку. — Это правильный вопрос.

Он замолчал, обдумывая.

— Ты понимаешь ценность знамени в орте?

Я понимал полковую-батальонную систему и какую роль там играет знамя. Потеря — бесчестье, вплоть до расформирования войскового подразделения. Знаменосец всегда впереди. Сейчас на парадах, раньше, думаю, в атаках. Поэтому кивнул соглашаясь. Омар тоже кивнул мне в такт.

— Очень хорошо. Я — баш-эске — заместитель знаменосца, начальник ветеранов в своей орте. Престижнее моего звания только байрактар — знаменосец. Я служил всю жизнь и так и не смог им стать, доказывая свою храбрость и преданность султану сотни раз. Так вот. Важность казана больше знамени.

Я недоуменно посмотрел на своего наставника. Как такое возможно? Я не озвучил вопрос, но наставник уловил невысказанное.

— Именно так, мальчик мой. Именно так. При потери казана офицеров разжалуют в рядовые. Перевернутый казан — начало восстания. Все высшие офицерские звания относятся к казану. Так, что, мой мальчик, весь мир кружится вокруг казана. Наш султан — это отец который нас кормит. Поэтому казан символичен. Понимаешь?

Если про знамя я понял очень быстро, то про казан до меня доходило очень туго. Я не понимал, почему все звания старших офицеров, имеют «кулинарный оттенок». Так из разъяснений Омара выходило, что полковник, старший брат над всеми братьями, всего лишь «суповар». А его зам — это старший повар, который имеет в подчинении нескольких поваров, а те в свою очередь, старших помощников и просто помощников. Такое ощущение, что я попал в столовую, а не ко злым янычарам, заставившим меня убить ребенка. Или, может, это насмешка такая? Но нет. Омар говорил серьезно. И от его поступков, складывалось впечатление, что шутить он совсем не умеет. От янычара веяло такой дикой свирепостью, что я в его присутствии каменел со страху. Не зная, что произойдет в следующий момент.

Одно я знал уже точно. Это стало для меня навязчивым пунктиком. Целью. Я считал, что если суровый Омар, сумел дослужиться до заместителя знаменосца, то я, со своим опытом прошлой жизни, должен непременно стать байрактаром. Я представлял себя со знаменем, но никак не суповаром.

Но пока — это лишь были мечты у костра. Далекие, далекие. Я смотрел, как потрескивают полена. Омар тихо говорил, постепенно снижая темп повествования. Время подходило ко сну. Выходило, что впереди меня ждали сплошные испытания. Которые я должен все преодолеть, чтобы стать, хотя бы, простым солдатом нефером.

А потом превратиться и в бойца эшкинджи и не умереть в первом бою.

Вот к чему меня хотел подготовить мой учитель. Глядя на него, засыпающего, я тоже стал кимарить, и от усталости провалился в глубокий сон.