Сиромаха

Глава 4

С этого дня началась моя новая жизнь.

С чистого листа: в другом времени, в другом месте, да еще и в совершенно другом теле.

Мое новое имя, точнее сказать, прозвище — Сиромаха — закрепилось за мной надежно. Честно сказать, по началу оно мне совершенно не понравилось. «Что еще за серый Маха? Неавторитетно. Нет жизни. Физика Маха знаю: принципы, конус, число. Про серого Маха никогда не слышал.» Но деваться некуда, и спустя какое-то время, я свыкся с ним и уже охотно, как будто меня, так и звали с рождения, отзывался на Сиромаху. Даже морщиться перестал.

Жизнь в Сечи имела свой ритм, свою специфику. Все было подчинено строгому военному распорядку. Казалось, что даже собаки имели склонность к военным хитростям, которые мне, как и нескольким другим новобранцам, также определенным в сотню Фесько, приходилось познавать день ото дня. Казарм, которые я ожидал увидеть, здесь не было. Вместо них казаки строили хаты, в которых определялись по нескольку человек. От этих хат вели неширокие дорожки, сходящиеся в едином центре — майдане или площади. Здесь было обустроено что-то вроде помоста. Когда проходили общие сборы, то на этой импровизированной сцене располагалось все воинское начальство: Атаманы куреней, главный Атаман, писарь и непременно священник — не высокого роста, рыжеватый старик. Бодрый на вид. Потому что стариком его можно было назвать лишь условно. Не смотря на свой рост, поп был коренастого телосложения и время от времени любил участвовать в потасовках, которые устраивали сами казаки. От скуки. И без особого повода. Участвовал этот служитель веры в драках довольно успешно, давая тумаков казакам от души, приговаривая, когда очередной раз его кулачище задевал того или иного соперника:

— Вот тебе и раз! Вот тебе и два! Вот тебе и три! Бог любит троицу. А значит теперь я тебе грех отпустил. Не греши боле, бестолочь.

Куренного Атамана Якова Колбасенко, я видел редко. Но вот с Фесько, своим сотенным, встречался каждый день, а то и по несколько раз на день. Он строго следил за подготовкой новичков, в число которых входил и я. И, кажется, специально мне удваивал нагрузку, придумывая всякие каверзны и хитрости.

Я стал понемногу понимать речь казаков и сам говорить также, как говорят они. Все же, видимо, генная память существует — особых затруднений не было. А, может, у меня просто способность осталась к языкам. Все-таки за плечами «вышка» и, как папа говорил про остальные мои дипломы, три коридора. Поучиться в жизни пришлось не мало. Поэтому, как — то само собой получилось, блаженным меня больше не называли, и больше подтрунивали над возрастом, как над парубком старшие и более опытные товарищи.

Помимо физических упражнений, включавших в себя гимнастику, лазание через различные препятствия, перенос тяжестей и борьбе, нас обучали владению всеми видами оружия. От боевых длинных кнутов-батюгов до всевозможного холодного и огнестрельного оружия. Саблей, точнее шашкой, в которой было существенное отличие, я научился владеть быстрее всех своих сотоварищей, а стрелять я умел и раньше и довольно неплохо. Служба в армии в качестве офицера, принесла свои плоды — «калаш» и «макар» были моими любимыми спутниками на каждом занятии на стрельбище.

Пролетела неделя или дней десять, как я попал в Запорожскую Сечь. Все шло своим чередом, и я уже почти привык к новому ритму моей-чужой жизни, пока не наступил тот самый день. Я бы назвал ее точкой невозврата.

В тот день, как обычно, после утренней силовой гимнастики наш отряд новобранцев отдыхал. Предстояла еще огневая подготовка и рубка шашкой. В предвкушении этого занятия, я с одним из моих новых товарищей, втыкали в землю высохшие стебли камыша. Они как нельзя лучше подходили для рубки шашкой. Если удар выверенный, с замахом и оттяжкой, то срез получается ровный и срезанная половина стебля не отлетает в сторону, а падает почти вертикально к половине, торчащей из земли.

— Вот подрастем и окрепнем и саблями махать станем! А то и ятаганами! — шептал мой товарищ, увлеченный занятием. Пот уже градом катился с его лица. И падал на землю при каждом наклоне. Я неопределенно хмыкнул, но ничего говорить не стал: что-то я в будущем ятаганов не помнил, а вот шашки верой и правдой послужили не в одной войне.

— Сиромаха, — послышался громкий окрик. Я обернулся. Фесько стоял невдалеке и махал мне рукой — Ходи до мене, хлопец. Да шустрее! А то, как в штаны наложил.

Признаться, не привык я еще к шароварам. Слишком большие! Путался иногда. Чем, конечно, незамедлительно, пользовались окружающие — отпуская подобные шуточки.

Я неохотно отбросил в сторону стебли камыша и торопливо зашагал к своему сотенному. Зачем это я ему понадобился? Сразу же мысленно возник вопрос. Вроде бы было решено тогда еще, у костра, когда после разговора с куренным Атаманом, Фесько представлял меня казакам своей сотни. Наставниками мне были выделены два опытных казака Химко и Жадан, которые напрямую докладывали о моих успехах или, по большей части промахах, напрямую Фесько. А как там дальше было, говорил ли Фесько куренному обо мне или нет, я мог лишь догадываться. Но чтобы сотник напрямую звал меня к себе. Есть над чем задуматься! Вряд ли сулило мне это чем-то хорошим. Но выбора не было. Положение усугублялось тем, что из семи новобранцев, попавших, как и я в сотню Фесько, лишь меня позвал сотенный. Тут уж гадай-не гадай, а дело пахнет кислым. Негативные мысли одолевали, давили изнутри моей черепной коробки, готовые вырваться наружу.

Мне довелось уже раз увидеть, как наказывают провинившихся казаков, особенно тех, кто нерадив в постижении воинской науки. Не далее, чем позавчера, выгнали двоих на майдан, скрутили руки за спиной и прилюдно, стянув с них исподнее вместе с шароварами, отходили обоих по мягким местами батюгами. Да так, что кожа лоскутами сползала с тех мест, на которых они сидят. Только вряд ли у них выйдет посидеть на этих самых местах ближайшее время. Мало того, эти двое, морщась от боли, натянули шаровары и поклонившись на четыре стороны, стоявшим вокруг казакам, в один голос завопили:

— Спаси Христос, братове, за науку. Век не забудем.

У меня комок к горлу подкатил. С них, можно сказать, чуть кожу с живых не содрали, а они в ответ еще и благодарят.

— Ну, молодняк, кто хочет попробовать? — крикнул тогда в шутку Жадан, исполнявший эту экзекуцию, обводя напущено грозным взглядом нас, новобранцев — Кто будет в учебе и службе нерадив, отдеру сраки по полной. Глядите у меня.

Я невольно погладил причинное место. Заранее жалея.

— Так всегда делают, — шепнул мне, стоящий рядом Самойло. — Когда кто-то, особенно из вновь прибывших, в военной науке отстает или желание не особое имеет.

— А, если не получается?

— Так лучше старайся! Отдерут же по полной!

— Больно, наверное, — шепнул я в ответ.

— Еще как, — ответил Самойло, потирая машинально причинное место. Видимо и ему досталось в свое время.

— Тоже там был? — кивнул я головой на центр майдана, где Жадан поигрывал батюгом, ловко выделывая им зигзаги, звуки от которых были похожи на выстрелы.

— А ты больно не шуткуй, — обиделся вдруг Самойло. — Попадешь туда, узнаешь.

— Да ладно тебе, Самойло, — постарался я успокоить молодого казака. — Я вовсе не в шутку. Не хочу, чтобы меня также секли, поэтому и интересуюсь.

— Это что. Забава, — протянул Самойло. — С месяц назад трех дезертиров привели. В аккурат наши в походе были. На турка ходили. Так вот те трое в бою трухнули и хотели за обозом отсидеться. Не вышло. Споймали их наши.

— И? — нерешительно спросил я

— Что и? — передразнил Самойло. — К бочкам привязали и в Днепр бросили. Не хай плывут.

— Выплыли? — вновь спросил я. Интерес в моем голосе был смешан со страхом.

— Ты чего?! Дурень? — Самойло уставился на меня с таким взглядом, как будто увидел инопланетное существо. — Ты пороги на Днепре видел? С них мало кто живым выходит. Выплыли… Разбило их вместе с бочками. Одного из них на остров вынесло. Все кости перемолоты, живого места не было.

— Жестоко, — выдохнул я.

— А ты как хотел? — огрызнулся шепотом Самойло. — Здесь все по-сурьезному.

Тот день запомнился мне надолго. В печатался в память, как молот в наковальню. Мысли стали еще мрачнее, пока я шел к Фесько.

«Неужто и меня ждет такая же экзекуция?! — пронзало мозг догадкой. — За что? Вроде бы не провинился ни в чем».

— Ну что телишься, как та первотелка? — крикнул Фесько. — Живо ко мне.

Самые плохие ожидания, казалось, становились явью. Ноги становились ватными и не слушались. Оставалось метра три до сотенного, как их называли здесь, сотниками. Так вот, до сотника Фесько оставалось метра три, нога слегка пошла юзом, и я растянулся на земле, попав рукой в свежий конский навоз.

— Тьфу ты, — ругнулся Фесько. — Увалень. Откуда ты свалился на мою голову? Вставай уже.

— Звиняй, дядько Фесько, — я быстро поднялся и лихорадочно стал отряхивать налипшую на шаровары, грязь.

— Сколько раз говорил тебе, не называй меня дядько, — недовольно заметил сотник. — Ты еще никто. Почти ноль, без палочки.

Я насупился, потупив взгляд.

— Еще обидься, — насмешливо заметил Фесько. — Как девка красная.

— Не обиделся, — я старался говорить голосом бодрым. — Грязь — вот только. Прилипла и не отходит!

— Грязь, — буркнул сотник и толкнув меня слегка в спину, произнес. — Пошли.

— А куда идем? — я старался скрыть дрожь в голосе. Неужто и впрямь накажут? Но за что? Я же стараюсь! Ну, может, чуть-чуть никак все, так дело времени.

— Увидишь, — также коротко буркнул Фесько.

Я зашагал за ним ровными, широкими шагами. Стараясь не отставать. Мысленно размышляя по дороге, куда меня могут вести.

Сотник молча направился к воротам. Это были так называемые южные ворота. Не те, через которые меня привели в Сечь.

«Если идем к воротам, значит выйдем наружу, — думал я. — А если за пределы Сечи, то значит, минимум пороть не будут».

Это успокоило. Остальное, меня мало волновало, надо будут скажут — узнаем по дороге. По крайней мере, идем мы вдвоем. Это и хорошо и, с другой стороны не очень. Хорошо тем, что Фесько с виду хоть и суровый, но внутри у него доброе сердце. Это я понял сразу, в тот день, когда попал в этот мир. Что же касалось негативной стороны, то, опять же, мы идем только вдвоем. Стало быть, может случиться всякое. Неизвестность угнетала. Я решил дождаться того момента, когда ситуация начнет проясняться. Ведь не будем же мы вечно идти куда глаза глядят. Это только в сказках так бывает. Мол пошел главный герой куда глаза глядят и на недели вернулся. А тут у нас реальный мир. Реальнее некуда. Тут двоих и в полон могут взять, да и просто прирезать. Стоит только за кустами скрыться.

— Как занятия? — неожиданно спросил сотник. Голос у него не был уже таким суровым и жестким. Я даже не сразу сообразил, что ответить.

— Что? — только и нашелся я спросить в ответ.

— Экий ты, будто жид. Вопросом на вопрос отвечаешь. А, может, ты и в правду жид?!

— Не. Я не жид! Я это… — замялся я. Господи, да что со мной происходит? Куда все уверенность мигом исчезает? Да в самый неподходящий момент.

— Чего ты мямлишь? Трудно ответить? — в голосе Фесько проскользнули металлические нотки.

— А. Нормально занятия. Привыкаю, — вдруг выпалил я.

— Не ори так, — одернул меня сотник. — Не глухой. Кусты видишь там, по над берегом?

Я кивнул головой.

— В прошлую весну там около сотни басурман пряталось. Хотели по темноте на наш обоз напасть. Чуешь куда клоню?

— Чую, — машинально ответил я, показывая на густо разросшийся кустарник. — Там могут сейчас враги сидеть.

— Посыл правильный, — усмехнулся Фесько. — Но мысли в неправильно направлении сейчас идут. Нет там никого. Но говорить за пределами Сечи лучше в полголоса.

— Понял, — кивнул я. — Больше не повторится.

— Это хорошо, что не повторится, — продолжил сотник. — Теперь слушай сюда.

Из ближних кустов с противным криком взлетел, встревоженный фазан и часто махая короткими, коричневато-красными крыльями, приземлился в густой высоко траве, в метрах десяти от нас.

Фесько машинально поднес указательный палец к губам, другая рука легла на рукоять его кривой сабли. Я молча кивнул и потянулся к своей шашке. Затем началось что-то невиданное мною до сих пор. Сотник быстрыми шагами, но совершенно неслышно, не создавая ни малейшего шума, исчез в тех кустах, откуда секунду назад вылетел фазан. Я остался один. Прислушиваясь к шорохам природы, я замер в ожидании.

— Лови, — вдруг раздался голос Фесько и в воздухе, кувыркаясь, взмыл то ли заяц, то ли дикий кролик и шлепнулся в шаге от меня. Было видно, что животное ранено, задние лапы перебиты и от этого бедная животина не могла хорошо передвигаться.

— Руби его, — приказал сотник.

— Кого?

— Кролика руби!

— Зачем? — все также негодовал я. Не понимая зачем рубить это бедное животное, тем более что оно и так уже ранено.

— Чтобы мучения его прекратить. Вот зачем! — не унимался Фесько.

— Но я, — мой голос звучал совершенно нерешительно. — Никогда…

— Никогда что? — донимал меня вопросом сотник.

— Никогда не убивал животное.

— А как ты собираешься бить врага?! — продолжил Фесько.

— Так-то враг, — пытался оправдаться я. — А это…

— Руби! Я сказал! — глаза сотника готовы были вылететь из орбит.

Я машинально выхватил шашку и сделав неудачный замах от волнения, опустил лезвие на спину кролика. Беловатая шкурка вмиг окрасилась в красный цвет. Из раны ручейком текла кровь, спинка переломилась от удара и через разрезанную кожу проглядывали беловатые кости. Кролик дергал всеми четырьмя лапами в конвульсиях, несмотря на то, что задние у него были перебиты.

— Добей! — сухо прозвучал голос сотника. — Ну!

Мне уже нечего было терять. Во мне проснулось что-то хищническое. То животное, что минуту назад я жалел всем сердцем, теперь становилось для меня вроде жертвы. Теперь уже крепко сжав кулак на эфесе шашки, я, как учили, сделал замах, и с оттяжкой опустил шашку вниз, в аккурат на шею кролика. Голова животного легко отделилась от туловища и откатилась на пару шагов в сторону.

— Пей! — вновь скомандовал Фесько спокойным, размеренным голосом.

Я уже не стал переспрашивать и задавать лишние вопросы. Наклонившись, схватил тушку кролика рукой и поднес к лицу. Свежая, алая кровь вытекала из его шеи. Я почувствовал тошнотворный, приторный ее запах.

— Пей. Так надо! — подтолкнул мою руку, в которой я держал окровавленное тело кролика. Закрыв глаза и задержав дыхание, я прикоснулся губами к ране на шее и стал с силой сосать теплую кровь животного. Губы мои упирались в позвонки, я старался не дышать, чтобы меня не вырвало.

— Молодец. Для начала справился, — Фесько с силой освободил мою руку от тушки кролика и размахнувшись, бросил его далеко в кусты. — Лисы или шакалы сожрут.

Я открыл глаза. В голове слегка шумело. К горлу подкатывал тошнотворный комок. Я с трудом сдержался, чтобы меня не выполоскало. Сотник, видя мои потуги, похлопал по спине:

— Первый этап пройден. Но это еще не все.

— Не все? — в голове моей мысли, казалось, закипали. Но наружно я старался излучать спокойствие.

— Это было лишь начало, — лукаво улыбнулся Фесько. — У меня на тебя сегодня большие планы.

Я потихоньку справился с накатившим волнением. Странное ощущение, словно волна, накатывало на меня. Раньше такое я и представить себе не мог. Мне хотелось крови. Я был готов сам сожрать того кролика целиком и, что самое странное, сырым. Видимо сотник почувствовал мой настрой. Улыбнулся, по-отечески, и махнув рукой, в сторону, откуда доносился шум реки, произнес:

— Пошли.