Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 9

Зал был наполнен шумом голосов. Полная посадка. Уже завтра их мнения и слова разлетятся по всему городу, определяя наши дальнейшие действия.

Я остановился у входа, окидывая взглядом своё поле боя.

Столы стояли группами — по четыре-шесть мест, близко друг к другу, но не тесно. Еловые композиции на белых скатертях. Свечи в начищенных подсвечниках. Мягкий, тёплый свет окутывал помещение.

И люди. Такие разные и по-своему интересные.

В центре, у камина — Посадник. Сидел прямо, положив руки на стол, смотрел перед собой с выражением вежливой скуки. Справа от него — Судья с женой. Слева — глава Ювелирного Цеха, который уже успел что-то шепнуть соседу и теперь ждал реакции.

За соседним столом — Зотова. Она попросила отдельное место, но при полной посадке о каких отдельных местах может идти речь? Я видел, как Дарья вежливо, но твердо объяснила ей ситуацию, и Аглая Павловна, поджав губы, кивнула на единственный свободный стол — угловой, большой. Тот самый, где сидели Варя с детьми.

Теперь Зотова сидела в окружении моей «стаи». С одной стороны — Варя, которая выпрямила спину так, что казалось, проглотила аршин. С другой — Сенька и Федька, притихшие под строгим взглядом дамы, а прямо напротив Зотовой сидела Маша. Она не боялась. Смотрела на Зотову во все глаза, разглядывая её кружевной чепец и брошь.

Зотова сидела, сложив руки на коленях, и наблюдала за залом. Её светлые глаза скользили по лицам, подмечая каждую деталь. Она уже писала рецензию — в голове, по пунктам.

— Тетя, а вы королева? — вдруг звонко спросила Маша.

Варя охнула: — Маша! Не мешай…

Зотова медленно перевела взгляд на девочку. В её глазах не было злости, только интерес.

— Почему ты так решила, дитя?

— У вас лицо такое, — честно ответила Маша. — Строгое. Как будто вы сейчас всем голову отрубите.

Сенька поперхнулся. Варя залилась краской, а Зотова вдруг… улыбнулась. Едва заметно, уголками губ.

— Я не королева, — сказала она спокойным голосом. — Я та, кого королевы боятся. Я — Правда.

Маша задумалась, наматывая локон на палец.

— А Правда любит пирожки? — спросила она. — Саша вкусные делает.

— Посмотрим, — Зотова поправила салфетку. — Если Саша не обманет — Правда полюбит и пирожки.

Я улыбнулся. Они поладили. Маша своей простотой пробила броню, которую не взяла бы ни одна лесть.

Елизаров занял стол у окна — и отлично поладил с соседями. Угрюмый сидел напротив него со своими людьми, и они уже о чём-то разговаривали. Точнее, Елизаров говорил — громко, размахивая руками, — а Угрюмый слушал с непроницаемым лицом.

— … и тут я ему говорю — дорогой мой, если твоё вино такое хорошее, почему ты сам его не пьёшь⁈ — Елизаров загоготал. — А он позеленел весь, представляешь⁈

Угрюмый хмыкнул:

— И что он?

— А что он? Признался, что разбавляет! При всех! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот так я и вывел мерзавца на чистую воду!

— Толково, — кивнул Угрюмый. — У нас в Слободке проще. Разбавил — получил по зубам.

— Ха! А мне нравится ваш подход!

Эти двое нашли общий язык. Хорошо.

Но не всё было так гладко.

В углу, за столом у колонны, сидела богатая купчиха — жена кого-то из первогильдейских. Пышное платье, жемчуга в три ряда, выражение лица такое, будто она случайно наступила в лужу.

А рядом — буквально за соседним столом сидели мои. Купчиха косилась на них каждые десять секунд. Я видел, как кривятся её губы. Как она наклоняется к мужу и что-то шепчет, брезгливо кивая в сторону Вари с детьми. Муж хмурится, оглядывается, пожимает плечами. Варя сидела с прямой спиной, будто не замечая взглядов, но я знал её достаточно хорошо — она всё видела и ей было неуютно.

Купчиха снова что-то фыркнула, слишком громко, и демонстративно отодвинулась, словно боялась заразиться бедностью.

И тут Зотова, которая до этого мирно беседовала с Машей, замолчала. Она медленно, очень медленно повернула голову. В зале было шумно, но мне показалось, что в этом углу температура упала градусов на десять.

Зотова не сказала ни слова. Она просто посмотрела на купчиху своим светлым «прозрачным» взглядом. Взглядом, от которого, по слухам, в магистрате у чиновников чернила в чернильницах замерзали. Она смотрела на нее, как на грязное пятно на скатерти, а потом чуть приподняла одну бровь — с выражением уничтожающего презрения.

Купчиха поперхнулась на полуслове и залилась краской. Засуетилась, уткнулась взглядом в тарелку и втянула голову в плечи, стараясь стать невидимой. Муж купчихи, заметив взгляд Зотовой, побледнел и ткнул жену локтем, чтобы та угомонилась.

Зотова задержала взгляд еще на секунду — для профилактики, а потом так же спокойно повернулась обратно к Маше.

— Так ты говоришь, пирожки с капустой? — спросила она, и голос её снова стал ровным, светским. — Рассказывай.

Я выдохнул. Гвардия приняла бой и выиграла его одним движением брови.

Сенька, слава богу, ничего не замечал. Крутился на стуле, разглядывая люстру:

— Варь, а она правда из золота?

— Нет, — Варя поправила ему воротник. — Это позолота. Сиди смирно.

— А почему позолота, а не золото?

— Потому что золотая была бы слишком тяжёлой и упала бы нам на голову.

— Ух ты! — Сенька задрал голову, разглядывая люстру с новым интересом. — А если потрясти?

— Сенька!

Между столами скользили официанты.

Чёрные жилеты, белые фартуки, сосредоточенные лица. Дарья командовала ими одними взглядами — кивок туда, жест сюда. Они двигались быстро, но не суетливо. Эликсир «Ритм» делал своё дело — ни одного лишнего движения и никаких заминок.

Они разносили воду в графинах. Хлеб — свежий, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Масло в маленьких розетках.

— Что это? — Глава Кожевенного Цеха ткнул пальцем в хлебную корзину. — Это весь ужин?

Его жена хихикнула:

— Может, они решили нас на диету посадить?

— Хлеб подают перед основными блюдами, — негромко пояснила Дарья, подливая ему воды. — Чтобы вы могли насладиться ароматом, пока готовится горячее.

— Насладиться ароматом? — Кожевенник хмыкнул. — Ишь ты. Умные слова.

Но хлеб взял. Отломил кусок, намазал маслом. Откусил — и замер.

— Мать честная… — пробормотал он с набитым ртом. — Это что за хлеб такой?

— Фирменный, — Дарья чуть улыбнулась. — Рецепт шеф-повара.

Жена тоже потянулась за куском. Попробовала. Глаза у неё округлились.

Я спрятал усмешку. Они думали, это просто хлеб, но мы испекли Бриошь. Французская классика. Секрет был не в муке, а в сливочном масле.

Мы вбили в тесто почти столько же масла, сколько и муки, и добавили желтки. Тесто поднималось трижды. Мякиш получился не серым и плотным, а золотистым и воздушным, как облако. Он пах молоком и сдобой, а лаковая корочка хрустела, рассыпаясь в крошку.

В этом мире такой хлеб считался бы десертом, а мы подавали его как закуску.

Если их так впечатлил хлеб — что будет, когда вынесут суп?

Но не все были довольны.

— Долго ещё ждать? — Судья постучал пальцами по столу. — Мы здесь уже четверть часа.

— Скоро подадут, ваша честь, — Кирилл подскочил к нему с полупоклоном. — Буквально несколько минут.

— Несколько минут, — проворчал Судья. — В моё время гостей не заставляли ждать.

Его жена промолчала. Она молчала с момента прибытия — я начал подозревать, что она вообще не разговаривает.

— А я не против подождать, — подал голос Посадник. Негромко, но его услышали все. — Хороший повар не торопится. Торопятся только бездарности.

Судья поджал губы, но возражать градоправителю не стал.

Зотова чуть наклонила голову — я поймал её взгляд. В нём читалось что-то вроде одобрения. Так сразу было сложно понять.

— Эй! — Голос Елизарова перекрыл общий гул. — А вина когда дадут⁈ Я тут от жажды помираю!

Угрюмый хмыкнул:

— Ты же только что полграфина воды выхлебал.

— Вода — это для лошадей! Я — человек! Мне вино подавай!

— Вино будет к горячему, — Дарья возникла рядом с ним как по волшебству. — Могу предложить морс из клюквы — освежает и разжигает аппетит.

— Морс? — Елизаров вытаращился на неё. — Ты мне, винному королю, предлагаешь морс⁈

— Фирменный морс. По особому рецепту.

Он хотел возмутиться — но что-то в её тоне заставило его передумать.

— Ладно, давай свой морс. Посмотрим, что вы там намудрили.

Дарья кивнула и отошла.

Я наблюдал за ней с гордостью. Ещё пару дней назад она была безработной из Слободки. Сейчас — держала на себе весь зал, и ни один из этих богачей даже не заподозрил, откуда она.

Но напряжение росло.

Я видел это в мелочах. Как гости переглядываются, шепчутся, косятся на двери кухни. Голод и скепсис — опасная смесь. Ещё немного — и они начнут роптать всерьёз.

— Когда уже⁈ — не выдержал кто-то из купцов. — Мы что, зря пришли⁈

— Меня ещё никогда так не морили! — поддержал другой.

— Это неуважение!

Гул нарастал. Зотова наблюдала с лёгкой улыбкой — ей явно было интересно, как я выкручусь.

Пора.

Я шагнул в центр зала. Вышел на свободное пространство между столами и остановился.

Гул голосов стих не сразу — но стих. Пятьдесят три пары глаз уставились на меня.

— Господа, — сказал я негромко, но чётко. — Благодарю за терпение.

— Какое ещё терпение! — буркнул кто-то. — Мы тут с голоду помираем!

Лёгкий смех прокатился по залу.

— Понимаю, — я кивнул. — И прошу простить за ожидание, но я хотел сказать кое-что, прежде чем мы начнём.

Тишина. Даже Сенька перестал крутиться.

— Вы привыкли, — продолжил я, — что в этом городе важны гербы. Титулы. Происхождение. Кто-то из вас — глава Цеха. Кто-то — купец первой гильдии. Другие — вершат судьбы людей одним росчерком пера.

Я обвёл их взглядом.

— Но здесь и сейчас, в этих стенах, всё это не имеет значения.

Брови гостей поползли вверх. Кто-то нахмурился. Судья открыл рот — возразить.

— Здесь, — я не дал ему вставить слово, — важен только вкус, удовольствие от еды и этот вечер, который мы проведём вместе.

Я выдержал паузу.

— Сегодня мы не торгуем. Сегодня мы — одна семья за одним столом. — Я чуть улыбнулся. — Приятного аппетита.

И хлопнул в ладоши.

Двери кухни распахнулись — и в зал хлынул аромат.

Насыщенный, обволакивающий. Карамелизированный лук, томлёный в сливочном масле. Говяжий бульон — крепкий, сваренный из мозговых костей. И поверх всего — нота жареного сыра, расплавленного до хрустящей корки.

Французский луковый суп. Моё первое оружие.

Зал замер.

Разговоры стихли. Жалобы — умолкли. Пятьдесят три человека одновременно повернули головы к дверям кухни, как охотничьи псы, учуявшие добычу.

Официанты пошли ровной цепью, чеканя шаг. Подносы в руках, на подносах — глиняные горшочки, накрытые шапками расплавленного сыра. Золотистого, пузырящегося, с тёмными подпалинами по краям.

Подошли к столу Посадника, поставили горшочки перед ним, перед Судьёй, перед Ювелиром. Официанты выходили один за другим, разнося суп по столам.

Я стоял в центре зала и наблюдал.

Реакции были разными.

Елизаров схватил горшочек обеими руками, понюхал и зажмурился от удовольствия:

— Мать честная… Это что за божественный запах⁈

Угрюмый смотрел на свою порцию с подозрением. Потрогал сырную корку пальцем — та спружинила.

— Это что? — спросил он. — Суп или каша?

— Суп королей, — ответили ему, ставя последний горшочек. — С гренками и сыром. Корку нужно проломить ложкой.

— Ложкой? — Угрюмый хмыкнул. — Интересный у вас суп.

Зотова не прикоснулась к еде. Сидела, сложив руки на коленях, и смотрела. Сначала — на горшочек. Потом — на меня. Взгляд ее был изучающий и холодный.

Она ждёт, — понял я. — Смотрит, как отреагируют другие.

Купчиха в жемчугах сморщила нос:

— Это что за горшки с сыром? Нас будут кормить этим?

Её муж промолчал, но я заметил — он сглотнул. Аромат действовал даже на скептиков.

За столом у окна Маша потянулась к горшочку, но Варя мягко отвела её руку:

— Подожди, милая. Горячо.

— Но вкусно пахнет!

— Знаю. Потерпи минутку.

Сенька уже залез ложкой в свою порцию — и тут же отдёрнул руку:

— Ай! Горячее!

— Я же говорила, — вздохнула Варя.

Но главное происходило в центре зала.

Посадник сидел неподвижно, глядя на горшочек перед собой. Пар поднимался из-под сырной корки, обволакивая его лицо тёплым ароматным облаком.

Весь зал — я это чувствовал — смотрел на него. Они ждали. Как стая, которая ждёт, пока вожак первым попробует добычу.

Судья покосился на Посадника. Ювелир — тоже. Даже Елизаров, уже занёсший ложку, замер на полпути.

Тишина стала почти осязаемой. Я слышал, как потрескивают свечи. Как шипит сыр на горшочках. Кирилл стоял у двери в кухню, вцепившись в косяк побелевшими пальцами. Лицо у него было такое, будто он наблюдает за собственной казнью.

Дарья замерла у стены, прижав поднос к груди.

Все ждали.

Посадник медленно взял ложку. Повертел её в пальцах — серебро блеснуло в свете свечей.

Поднёс к горшочку. Замер.

— Интересная корка, — произнёс он негромко. — Сыр?

— Да, ваше превосходительство, — я шагнул ближе. — Его нужно проломить — под ним бульон с гренками.

— Проломить, — повторил он задумчиво. — Хм.

Ложка коснулась сырной шапки. Надавила.

Хрусть.

Корка треснула. Из трещины вырвался ароматный пар, пахнущий так, что у меня самого рот наполнился слюной.

Посадник поддел ложкой кусок сыра, зачерпнул бульона. Тягучие сырные нити потянулись за ложкой, не желая отпускать.

Он поднёс ложку к губам.

Я перестал дышать.

Зал перестал дышать.