Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 23

Он вскочил с табурета, опрокинув его. Лицо превратилось в маску багровой ярости. Глаза навыкате, жилы на шее вздулись канатами. Кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня.

— Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру! Ты знаешь, кто я⁈ Ты знаешь, что я могу с тобой сделать⁈

Я стоял, прислонившись к столу Кирилла, смотрел на него и молчал. Спокойно и без улыбки. Просто ждал.

— Я — городской судья! — Мокрицын ткнул себя пальцем в грудь. — Я одним росчерком пера закрою твою паршивую забегаловку! Я засажу тебя в долговую яму до конца дней! Я…

Он осёкся. Схватился за грудь, тяжело задышал. Лицо из багрового стало серым, на лбу выступили крупные капли пота.

Я подождал ещё несколько секунд, а потом заговорил.

— Одышка, — сказал я спокойно. — После двадцати слов на повышенных тонах вы уже задыхаетесь. Сколько ступенек до вашего кабинета в управе, Игнат Савельевич? Двадцать? Тридцать? Вы ведь останавливаетесь на середине, верно? Делаете вид, что разглядываете что-то в окне, а на самом деле ждёте, пока сердце перестанет колотиться о рёбра.

Мокрицын уставился на меня с открытым ртом, но слова кончились.

— Вы потеете, когда едите, — продолжал я. — Я видел это на ужине. Каждое блюдо — и платок ко лбу. Это организм пытается охладить себя, потому что переваривание пищи для него — тяжёлая работа. Как для лошади — тащить гружёную телегу в гору.

— Ты…

— Ваши лодыжки отекают к вечеру. Вы снимаете сапоги дома и видите красные полосы от голенищ. По утрам пальцы плохо гнутся, особенно если накануне ели солёное. Ночью просыпаетесь, чтобы попить воды, потому что во рту пересыхает. И храпите так, что жена давно спит в другой комнате.

Мокрицын молчал. Он больше не кричал и не угрожал, а стоял посреди кабинета, и с каждым моим словом плечи его опускались всё ниже.

— Откуда ты… — прохрипел он.

— Я повар, Игнат Савельевич. Хороший повар знает, что еда делает с телом и я вижу, что ваше тело кричит о помощи. Громко кричит. Вы его просто не слышите.

Я отлепился от стола, подошёл ближе. Мокрицын отшатнулся, словно я собирался его ударить.

— Вы не живёте, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Вы медленно убиваете себя. Каждым куском хлеба, куском мяса. Каждым пирогом, который засовываете в рот, потому что вам скучно, или грустно, или просто нечем заняться. Это яд, Игнат Савельевич. Медленный, сладкий, вкусный яд. И вы травитесь им каждый день.

Повисла тишина.

Мокрицын стоял, опустив голову. Толстые плечи вздрагивали. Я думал, что он снова взорвётся, начнёт орать, угрожать, топать ногами. Вместо этого он сделал то, чего я не ожидал.

Он заплакал.

Беззвучно, только слёзы катились по щекам, смешиваясь с потом. Городской судья, гроза торговцев и должников, плакал как ребёнок, которому сказали правду о Деде Морозе.

Я молчал, давая его отчаянию настояться. Вот только смотрел на него не с жалостью, а с научным интересом.

— Жаль, — произнёс я наконец, словно разговаривая сам с собой. — Искренне жаль. Ведь при вашем статусе и возможностях всё могло быть иначе.

Мокрицын шмыгнул носом, поднял красные глаза:

— Иначе? О чём ты…

— О жизни, Игнат Савельевич. О жизни, где еда приносит радость, а не одышку. Где можно съесть стейк, политый густым соусом, и при этом чувствовать легкость. Где штаны нужно ушивать, не потому что живот растёт, а потому что он тает.

Я замолчал, наблюдая за реакцией, ведь мои слова падали в благодатную почву.

— Вы ведь даже не представляете, каково это — просыпаться бодрым, — продолжил я тише. — Чувствовать вкус, настоящий вкус, а не просто набивать утробу. Жена, может быть, вернулась бы в вашу спальню…

В глазах судьи загорелся голодный огонёк надежды пополам с недоверием.

— Ты мне сказки рассказываешь, — прохрипел он. — Лекари говорили… Голодать надо. Капусту жевать.

— Лекари лечат болезни, а я знаю продукты, а еще знаю как обмануть организм и заставить его сжигать жир, наслаждаясь каждым куском. Это целая наука. Сложная, редкая…

Я сделал вид, что собираюсь уйти, чуть отвернувшись к столу.

— Но зачем вам это? Вы свой выбор сделали. Булочки, одышка, ранняя могила. Дело хозяйское.

Сзади послышался шум отодвигаемого стула и тяжелое шарканье. Мокрицын схватил меня за локоть. Пальцы у него дрожали.

— Постой!

Я медленно обернулся.

— Александр… Саша… — он облизнул пересохшие губы. — Ты это… Ты правда можешь? Или смеёшься?

— Я поваром работаю, Игнат Савельевич. Мне некогда смеяться. Я говорю о том, что умею.

— Сделай, — выдохнул он с надеждой. — Сделай так. Что хочешь проси. Деньги, связи… Только помоги.

Я едва заметно улыбнулся. Клиент созрел. Выдержал долгую паузу, словно раздумываю о его предолжении. Пусть понадеется.

— Мог бы, — сказал я наконец. — Если бы у меня было время.

Мокрицын моргнул.

— Время? При чём тут…

— Две тысячи серебра, Игнат Савельевич. — Я отвернулся к окну, словно разговор уже наскучил. — Долг, который висит на мне благодаря вашим пеням. Через пять дней я должен отдать эти деньги, иначе потеряю всё.

— Но…

— Я работаю по двадцать часов в сутки. Встаю до рассвета, ложусь за полночь. Каждая минута на счету. — Я пожал плечами, не оборачиваясь. — Так что простите. Не до вас. Мне бы самому выжить.

Повисла тишина. Я слышал его тяжёлое дыхание, скрип половицы под переминающимися ногами. Пусть думает и сам дойдёт.

— Долг, — произнёс судья медленно. — Две тысячи. Это ведь вексель Кирилла? Тот самый, с пенями…

Я не ответил.

— Который я подписал, — голос Мокрицына стал глуше. — Тело долга — восемьсот. Остальное — мои пени.

Снова тишина. Можно было услышать как шестеренки скрипели в его голове.

— Если я отменю пени… — начал он с надеждой.

Я обернулся. Посмотрел на него холодным взглядом. Таким, от которого люди начинают ёжиться.

— А с чего бы вам их отменять?

Мокрицын осёкся.

— Ну… чтобы у тебя появилось время…

— Время для вас?

— Да! То есть… — он запутался, покраснел.

— Игнат Савельевич. — Я сделал шаг к нему. — Вы вообще помните, что подписывали? Кроме Кирилловых пеней?

Судья молчал, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Телега, — сказал я тихо. — Телега с жаровней и продуктами. Накануне ярмарки. Помните?

Он побледнел.

— Я… какая телега…

— Та самая, которую ваши приставы конфисковали по вашей бумаге. Мука, масло, мясо — всё, что я закупил на последние деньги. Жаровня, которую мы строили. Телега, на которой собирались ехать на ярмарку и доказать всему городу, что мы не травим людей тухлятиной.

Я сделал ещё шаг. Мокрицын отступил, упёрся спиной в стену.

— Знаете, кто со мной работает? — продолжал я. — Дети. Сироты из Слободки. Я их подобрал, дал крышу над головой, научил делу. Они продавали пирожки, зарабатывали на еду. Впервые в жизни не побирались, не воровали — работали. И тут приходят ваши молодчики с бумажкой за вашей подписью.

Голос мой оставался ровным и спокойным. Это пугало больше, чем крик.

— Забрали всё. Телегу, жаровню, продукты. Всё, что у нас было. Оставили детей без еды, работы и надежды. Зимой, Игнат Савельевич.

Мокрицын открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

— А знаете, что было потом? Я думал, как объяснить им, почему взрослые дяди в красивых кафтанах забрали у них последнее. То, на что они честно заработали. Я, конечно, выкрутился, но вопреки, а не благодаря. Понятно теперь?

— Я не знал… — прохрипел судья. — Белозёров сказал…

— Белозёров сказал — подпиши и вы подписали. Не спросив, не проверив, не подумав. — Я усмехнулся. — А потом, когда этого оказалось мало, подписали ещё одну бумагу. Пени на долг Кирилла. Восемьсот серебра превратились в две тысячи. Человек, который много лет держал трактир, чуть не сел в долговую яму. За что? За то, что не смог вовремя заплатить по векселю, который вы же и раздули втрое.

Мокрицын сполз по стене. Сел прямо на пол, не заботясь о дорогом кафтане. Лицо его стало серым, как застиранная тряпка.

— Я не думал… — повторял он как заведённый. — Не думал…

— Вот именно. Не думал. Ты судья, который должен знать все о законе и о городе, но ты жрал, брал деньги и не думал.

Я отошёл к окну. Сложил руки на груди. За стеклом шла обычная жизнь — люди, телеги, собаки. Мир, которому плевать на голодных детей и продажных судей.

— Так что нет, — сказал я спокойно. — Не нужно мне ваших услуг. Долг я закрою сам. Впритык, но закрою, а вы живите как жили. Еда, одышка и могила.

Воцарилось тяжелое молчание. Потом — шорох ткани, сопение. Мокрицын поднимался с пола. Когда он заговорил, голос его был хриплым и надтреснутым.

— Александр.

Я не обернулся.

— Я виноват.

Молчание.

— Виноват перед тобой. Перед детьми и Кириллом. Не думал, что подписываю. Не хотел знать. Белозеров приносил бумажки — я подписывал и даже не думал о том, что творю. — Он всхлипнул. — Скотина я. Жирная продажная скотина.

Я молчал.

— Пени отменю, — голос судьи окреп. — Все до единой. Проценты спишу. Останется восемьсот — тело долга. Отдашь когда сможешь.

Я не двинулся.

— И ещё… — он сглотнул. — Шестьсот серебра. Сверху. Прямо сейчас. За… за лечение и за детей. За всё, что я натворил.

Я медленно обернулся.

Мокрицын стоял посреди кабинета. Кафтан измят, лицо в пятнах, глаза красные. Жалкое зрелище. Но в его глазах я увидел настоящий, непритворный стыд человека, который впервые увидел себя со стороны.

— Пожалуйста, — прошептал он.

Я смотрел на него и думал. Шестьсот серебра — это материалы для «Веверина». Мебель, посуда, ткани, а списанные пени — это свобода. Но главное я преподал урок, который этот человек запомнит до конца своих дней.

Пауза длилась вечность.

— Бумагу, — сказал я наконец. — Сейчас. При мне.

Мокрицын метнулся к столу Кирилла.

Схватил перо, чернильницу, чистый лист. Движения его были резкие, суетливые, как у человека, который боится передумать. Он плюхнулся на стул, обмакнул перо и начал писать.

Я стоял у окна и смотрел. Не подгонял, не подсказывал. Пусть сам.

Перо скрипело по бумаге. Мокрицын писал быстро, почерк прыгал, буквы наползали друг на друга. Рука его дрожала, но он не останавливался, выводя строчку за строчкой, слово за словом.

— «Я, судья городского суда Игнат Савельевич Мокрицын…» — бормотал он себе под нос, — «…настоящим аннулирую все штрафные санкции, пени и проценты по векселю, выданному Кириллу Петровичу…»

Я молчал и слушал скрип пера и следил за тем, как рождается моя свобода. Чёрные буквы на жёлтой бумаге — такая мелочь, а стоит дороже золота.

— «…сумма долга составляет восемьсот серебряных монет…» — Мокрицын макнул перо, продолжил, — «…срок погашения — по возможности должника, без ограничений…»

Ещё минута и несколько строк. Потом судья выпрямился, перечитал написанное и полез за пазуху. Достал перстень с золотой печаткой. Взял со стола Кирилла воск, расплавил от свечи капнул на бумагу и прижал перстнем.

Готово.

Мокрицын поднялся, держа бумагу обеими руками, как святыню. Сделал шаг ко мне, протянул лист…

И задержал руку.

Я поднял бровь.

— Держи, — сказал судья тихо. Голос его изменился — из жалкого стал серьёзным и деловым. — Но сначала послушай.

— Слушаю.

— Белозёров использовал этот вексель как поводок. — Мокрицын смотрел мне в глаза, и впервые за весь разговор в его взгляде показался настоящий жесткий политик. — Понимаешь? Пока долг висел над Кириллом, пока я мог в любой момент послать приставов — ты был на крючке. Всё по закону.

Я молчал.

— Теперь крючка нет. — Судья качнул листом в воздухе. — Эта бумага его уничтожает. Вексель становится обычным долгом, а не удавкой. Ты свободен.

— К чему вы ведёте, Игнат Савельевич?

— К тому, что Белозёров узнает. — Мокрицын понизил голос. — Сегодня, завтра, через неделю — узнает обязательно. У него везде глаза и уши. А когда узнает…

Он замолчал, подбирая слова.

— Когда узнает — взбесится, — закончил я за него.

— Хуже. — Судья покачал головой. — Он не из тех, кто бесится вслух. Он из тех, кто считает обиды, должников и способы отомстить. Закон был его оружием. Ты это оружие только что выбил у него из рук.

— И?

— И он найдёт другое. — Мокрицын протянул мне бумагу. — Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.

Я взял лист. Пробежал глазами по тексту — всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я ровно.

— Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. — Мокрицын вытер лоб рукавом. — Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.

Я сложил бумагу и убрал за пазуху.

— Учту.

— Учти. — Судья смотрел на меня странным взглядом. — Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров — старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты — без году неделя. Не недооценивай его.

— Не буду.

Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.

— Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.

Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.

— Когда начнём? — спросил судья с надеждой в голосе. — Ну, это… лечение. Диету.

— Сегодня. — Я направился к двери. — Ваша карета у входа?

— Да, но…

— Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. — Я обернулся на пороге. — Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы — скажите сейчас.

Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.

— Готов.

— Посмотрим.

Я толкнул дверь и вышел в коридор.

Кирилл стоял в коридоре.

Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают — от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.

Подслушивал, — понял я. — Всё слышал. И про детей, телегу, и про Белозёрова.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.

— Держи. — Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. — В сейф. Мы чисты.

Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.

— Саша…

Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.

— Саша, это… это правда? Долга больше нет?

— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.

— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.

Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.

— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…

Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.

— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…

— Некогда.

Кирилл замер с раскинутыми руками.

— Что?

— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. — Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?

— Да, — судья кивнул, — у крыльца.

— Едем. Посмотрим чем вас кормят.

Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.

— Саша, подожди!

Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.

— Я слышал, — сказал он тихо. — Про Белозёрова. Что он… что теперь…

— Знаю.

— Может, не стоило? — Кирилл облизнул губы. — Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…

— Поздно думать. — Я пожал плечами. — Дело сделано, а с остальным разберемся.

— Но он же…

— Кирилл. — Я посмотрел ему в глаза. — Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное — моя забота.

Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.

— Хорошо. Только… береги себя, ладно?

— Постараюсь.

Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.

Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.

У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.

— Куда прикажете, ваша милость?

— Домой, — буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. — И побыстрее.

Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.

За окном поплыли улицы Вольного Града. Я смотрел на серые дома, на прохожих, на зимнее небо — и думал о словах судьи. Белозёров узнает и найдёт другой способ. Береги спину.

Ничего нового, — подумал я. — Враг остался врагом. Просто теперь он злее.

А в кармане лежал тяжёлый кошель с четырьмя сотнями серебра.

Неплохой улов для одного разговора.

Привет, дорогие читатели! С Новым Годом!

Я вам желаю крепкого здоровья, успехов в будущем году.

Пусть вам хватит сил достичь всех поставленных целей!

Всех обнял.

Ваш Афаэль;)