Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 16

Рябой падал медленно.

Или Быку так показалось словно время вдруг решило взять паузу, подумать о вечном, налить себе чарку и закусить. Даже сам район как будто перестал вонять. Вонь будто в реку втянулась, да и факелы, казалось, притихли и перестали трещать.

А потом Рябой всё-таки встретился коленями с землёй, и время пошло дальше.

Хорёк и Топорник стояли с открытыми ртами и стеклянными глазами как два идола. Секунду назад они ржали над поварёнком. Сейчас смотрели, как их старший корчится в снегу, пуская слюни и хватаясь за горло, будто он пытался удержать внутри то, что Александр оттуда выбил.

А сам Александр…

Бык моргнул, не веря своим глазам.

Повар достал откуда-то белоснежный, аккуратно сложенный платок — из тех, что богатые господа носят в нагрудных карманах и принялся спокойно протирать рукоять свой чекан с таким видом, будто соус с любимой сковородки вытирал.

Платок. Где он его взял? — мелькнуло в голове у Быка. — И какого чёрта он делает?

Хорёк дёрнулся было к ножу, но Александр поднял на него взгляд — и Хорёк замер. Его рука так и повисла на полпути к поясу.

— Я пришёл говорить о деле, — негромко сказал Александр ровным и чуть скучающим голосом. — А вы хамите. Это непрофессионально.

Повисла тишина.

Рябой хрипел у его ног. Топорник переводил взгляд с повара на своего напарника и обратно, явно не понимая, что делать. Хорёк сглотнул — Бык услышал этот звук в полной тишине.

Вот тебе и кашевар, — подумал Бык. — Вот тебе и супчик.

Он покосился на Кочергу и Топора — свои ребята стояли с такими же ошалелыми лицами. Ну да, они тоже не ожидали. Никто, блядь, не ожидал.

А потом из-за двери резиденции донёсся шум.

Дверь не открылась — она вылетела.

Створки грохнули о стены с треском, и из темноты повалило мясо. Бык насчитал шестерых. Здоровые, злые, с дубинами, топорами, ножами они всё лезли и лезли, как тараканы из щели. Кто-то был в рубахе, некоторые успели тулупы накинуть у одного на морде красовался свежий шрам от уха до подбородка.

Ну вот и всё, — подумал Бык. — Хорошо хоть пожил. Теперь и умирать не так обидно.

Он уже прикидывал, кого успеет достать первым, когда толпа вдруг расступилась как море перед кораблем, образуя проход.

И в этот проход вышел Щука.

Бык видел его издали сегодня. Вблизи же смотрящий производил совсем другое впечатление. Худощавый, жилистый, лицо гладко выбритое — в порту, где половина народу бороды по пояс отращивает, это само по себе было заявлением. Глаза его были водянистые и какие-то блёклые, будто выцветшие на солнце. Рыбьи глаза.

Камзол на нём был дорогой из тёмно-зелёного бархата, с серебряными пуговицами. Потёртый на локтях, но стиль чувствовался. Сапоги начищены так, что в них можно было смотреться.

А в руке — зелёное яблоко.

Щука откусил.

Хрум.

Прожевал, не торопясь.

Хрум-хрум.

Потом посмотрел вниз — на Рябого, который всё ещё корчился в снегу, хватаясь за горло.

Улыбнулся только губами, глаза остались мёртвыми.

— Ты сломал мою игрушку, повар, — голос у него был тихий, почти ласковый. Пришлось напрягать слух, чтобы расслышать. — Она стоит денег или крови. За подобные выпады я обычно беру и то, и другое.

Александр даже не шевельнулся. Стоял, как стоял — платок уже исчез в кармане тулупа, чекан висел на поясе.

— Игрушка была бракованная, — ответил он тем же ровным тоном. — Слишком много шумела. Я пришёл предложить сделку, Щука, но твои псы лают громче, чем кусают.

Он его людей псами назвал, — Бык почувствовал, как по спине пробежал холодок. — При них же.

Толпа зарычала. Кто-то двинулся вперёд, бойцы потянули оружие из-за поясов. Бык сжал кулаки, готовясь к худшему.

Щука поднял палец и всё замерло.

Вот это власть, — подумал Бык, оглядывая противников. — Настоящая, не показушная. Он на них даже голос не повысил.

Щука откусил ещё кусок яблока.

Хрум.

Прожевал, глядя на Александра с ленивым интересом.

— Сделку, — повторил он. — У тебя есть яйца, повар. В Порту мы это ценим, но, — он вдруг ухмыльнулся. — одного гонора мало.

Он сделал паузу.

Хрум.

— Нужно иметь право делать подобные заявления.

Щука лениво щёлкнул пальцами — как хозяин подзывает собаку. Толпа снова расступилась, и из темноты дверного проёма выдвинулось нечто.

Бык повидал на своём веку здоровых людей. Сам был не из мелких, но эта туша…

Он мысленно присвистнул, прикидывая расклад.

Полтора центнера, не меньше. Лысый череп, блестящий от пота, как надраенный котёл. Лицо всё в мелких шрамах — будто кто-то швырял в него осколками стекла, а он даже не уворачивался. На голом торсе — кожаный фартук, заляпанный чем-то бурым. Бык очень надеялся, что это ржавчина или старый соус. Или что угодно другое, кроме того, на что оно было похоже.

В правой руке детина держал квадратный тесак для разделки туш, размером с хорошую дверцу от шкафа.

Мясник, — понял Бык. — Тот самый, про которого байки травят. Говорят людей на куски разбирает и свиньям скармливает.

Он думал, что это сказки для устрашения, но теперь, глядя на эту тушу, уже не был уверен в этом.

Мясник не сказал ни слова. Только мыкнул что-то — то ли приветствие, то ли угрозу — и покрутил шеей. Хрустнуло так, будто кто-то сломал сухую ветку.

Щука улыбнулся своей рыбьей улыбкой:

— Победишь его — поговорим как деловые люди.

Откусил яблоко.

Хрум.

— Проиграешь — свиньи сегодня будут сыты.

Вот и всё, — подумал Бык. — Вот и приплыли. Против этой горы у шефа шансов…

Александр повернулся к нему.

— Подержи.

Он стянул тулуп и протянул Быку. Под тулупом оказался двубортный белый китель с высоким воротом, застёгнутый на все пуговицы. Белоснежный, как свежий снег. Как скатерть в дорогом трактире.

Он что, в этом пришёл? — Бык моргнул. — В белом? В порт?

Это было безумие и, между тем, заявление. Поступок совершенный так по-александровски, что Бык не нашёлся что сказать.

А потом повар сделал кое-что странное.

Отвернувшись от толпы — так, чтобы видел только Бык — он вытащил из-за пазухи два маленьких пузырька темного стекла. Выдернул пробку зубами, опрокинул первый в рот. Потом второй. Поморщился и подмигнул ему.

Бык увидел как изменились его глаза в этот момент. Зрачки сузились, потом расширились. По лицу прошла короткая судорога — и исчезла.

Что это было? Яд? Зелье? Какая-то поварская хрень?

Александр обернулся к Мяснику. Встал свободно, руки опущены, чекан всё ещё за поясом.

— В тулупе драться неудобно, — сказал он Быку через плечо. — Китель жалко, но Щука мне новый купить.

Щука осклабился.

Мясник атаковал первым.

Тесак взлетел над головой — Бык успел подумать, что эта штука весит килограмм десять, не меньше — и обрушился вниз с такой силой, что рассёк бы человека от плеча до пояса.

Только Александра там уже не было.

Повар сделал короткий шаг в сторону, без показушных прыжков или кувырков, и тесак со свистом пропорол воздух в дюйме от его плеча.

Мясник взревел. Махнул снова — горизонтально, на уровне груди. Александр пригнулся. Тесак прошёл над головой так близко, что Быку показалось — сейчас снесёт макушку.

Не снёс.

Он его не бьёт, — понял Бык. — Просто уходит. Зачем?

И тут до него дошло.

Шеф не дрался. Он работал. Бык видел такое много раз — на кухне, когда Александр разделывал мясо. Спокойные и точные движения без спешки и суеты. Он не рубил кости, а нацелился на суставы.

Мясник снова замахнулся. Тесак пошёл наискось, сверху вниз, слева направо. Удар, который должен был разрубить Александра от шеи до бедра.

Повар нырнул под него и оказался внутри замаха, там, где тесак уже бесполезен.

А потом ударил сам.

Короткое движение — плоская сторона чекана врезалась Мяснику в локоть. Точно в сустав, туда, где сходятся кости.

Хруст.

Тесак полетел на землю. Следом прозвучал вопль, больше похожий на мычание. Мясник схватился за руку, и в этот момент Александр ударил снова.

Под колено.

Хруст.

Туша рухнула. Сто пятьдесят кило тупой ярости упало на колени, воя от боли, с одной рукой, висящей плетью.

Всё заняло секунд пять. Может, шесть.

Бык не успел выдохнуть.

Александр стоял над поверженным гигантом, и на его белом кителе не было ни пятнышка. Чекан в руке был прижат «клювом» к виску Мясника. Лицо повара выражало легкую скуку и полное спокойствие. Будто не человека только что разобрал, а курицу для бульона.

— Степень прожарки, — сказал он негромко. — С кровью? Или предпочитаешь well done?

Мясник замычал что-то, пуская слюни. Глаза его были бешеные, но двинуться он не мог — любое движение, и «клюв» пробьёт висок.

Повисла тишина.

Толпа портовых молчала. Бык молчал. Кочерга с Топором молчали. Даже Рябой, кажется, перестал хрипеть.

Повар, — крутилось в голове у Быка. — Мать твою. Повар.

Щука начал хлопать.

Медленно. Лениво. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Толпа молчала, не зная, как реагировать. Их лучший боец валялся в снегу со сломанными конечностями, а хозяин аплодировал тому, кто это сделал.

— Красиво, — сказал Щука. Голос его был всё такой же тихий, почти ласковый. — Чистая работа. Ни капли на кителе.

Он повернулся к своим:

— Уберите мусор.

Двое бросились к Мяснику, подхватили под руки, потащили прочь. Туша мычала и дёргалась. Рябого, который уже немного пришел в себя, и тихо лежал, прикинувшись ветошью, тоже утащили.

Щука спустился с крыльца. Он шёл неторопливо и вальяжно, будто на прогулке. Остановился в трёх шагах от Александра и посмотрел на чекан, который повар всё ещё держал в руке.

— Хорошая игрушка, — сказал он. — Где взял?

— С человека снял.

— Живого?

— Уже нет.

Щука хмыкнул. Откусил яблоко — оно у него, оказывается, всё ещё было в руке.

Хрум.

Прожевал, разглядывая Александра с новым интересом.

— Ты пришёл за помидорами, повар? Или за моей головой?

Александр спокойно и без суеты убрал чекан за пояс, показывая, что разговор перешел в мирное русло.

— За помидорами, маслом и специями. Всем, что возят с юга.

— А я думал — за местью. После того, как мои люди тебя послали.

— Месть — дрянное дело. Дорого и невкусно.

Щука усмехнулся почти по-настоящему — уголки губ дрогнули, и в рыбьих глазах впервые показалось что-то живое.

— Белозёров платит мне за спокойствие, — сказал он. — Хорошо платит. Зачем мне рисковать?

— Белозёров платит за прошлое. Я предлагаю долю в будущем.

— В каком ещё будущем?

— В моём. — Александр чуть наклонил голову. — Через две недели я открываю заведение. Через полгода — буду кормить половину города. Через год — весь город будет знать моё имя. И все, кто мне помогал, будут есть с этого стола.

Щука молчал. Жевал яблоко и задумчиво разглядывал своего оппонента.

— А если не откроешь? Если Белозёров тебя раздавит?

— Тогда ты ничего не потеряешь. Просто продашь мне товар по обычной цене. Один раз.

— А если откроешь?

— Тогда у тебя будет постоянный клиент с хорошими деньгами. И… — Александр позволил себе лёгкую улыбку, — экономия на лекарях для твоих людей.

Он кивнул в сторону, куда утащили Мясника.

Щука посмотрел туда же. Потом обратно на Александра. Потом — на Рябого, которого как раз доволакивали до двери.

И захохотал.

Громко, лающе, запрокинув голову. Смех у него был неприятный — как будто чайки орут над помойкой, но настоящий, не наигранный.

— Ты псих, повар, — сказал он, отсмеявшись. — Полный псих. Откуда ты только взялся.

— Но полезный псих. — Щука бросил огрызок яблока через плечо. — Заходи. Выпьем. Обсудим твой… рецепт.

Он развернулся и пошёл к двери. Толпа расступилась, пропуская вожака.

Александр двинулся следом. На пороге обернулся к Быку:

— Ждите здесь. Я недолго.

И исчез внутри. Дверь закрылась.

Бык стоял посреди двора, всё ещё сжимая в руках хозяйский тулуп. Рядом переминались Кочерга с Топором — такие же ошалелые.

Стояла оглушительная тишина.

Где-то далеко залаяла собака. Плеснула вода в реке. Жизнь продолжалась.

Бык медленно выдохнул. Посмотрел на дверь, за которой скрылся повар. Потом на пятно крови на снегу — там, где только что лежал Мясник.

Десять лет, — подумал он. — Всякого я в жизни повидал. Думал — меня уже ничем не удивишь.

Он покачал головой.

Повар. Мать твою.

Не повар. Гребаный варяг в белом кителе.