Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 10

Ложка исчезла во рту Посадника.

Пятьдесят три человека застыли с занесёнными приборами, глядя на градоправителя как на оракула, готового изречь пророчество.

Посадник жевал медленно. Морщины на его лбу разгладились, потом снова собрались — но уже иначе. Не от недовольства. От… удивления?

Он проглотил.

Молчание.

Кирилл рядом со мной тихо застонал — я слышал, как скрипнули его зубы.

Посадник медленно опустил ложку. Посмотрел на неё — словно не веря, что этот простой кусок серебра только что донёс до него нечто удивительное.

Потом повернулся к жене.

Я только сейчас рассмотрел её как следует. Дородная женщина в тёмно-синем бархате, шея и пальцы унизаны камнями. Лицо надменное, губы поджаты — с момента прибытия она смотрела на всё вокруг так, будто случайно забрела в хлев.

— Это просто песня, — сказал Посадник негромко, но в тишине его услышали все. — Отдохновение души. Попробуй, дорогая.

Жена вскинула брови. На её лице мелькнуло недоверие. Ее муж явно не из тех, кто разбрасывается похвалами. Она взяла ложку проломила сырную корку и зачерпнула бульон.

Попробовала.

Её глаза расширились. Ложка замерла на полпути обратно к тарелке. Она посмотрела на мужа, потом на горшочек, потом снова на мужа.

— Вот это вкус… — выдохнула она. — Что это?

И зачерпнула снова — уже без всякой брезгливости.

Зал тут же наполнился стуком приборов, хрустом сырных корок. Пятьдесят три человека одновременно набросились на еду, будто кто-то снял невидимый запрет.

— Клянусь бочкой лучшего вина! — проревел Елизаров, размахивая ложкой. — Это лучшее, что я ел в своей жизни! Слышите⁈ В жизни!

Угрюмый ел молча, но я видел — он уже выскребал дно горшочка. Волк рядом с ним откинулся на спинку стула с выражением человека, познавшего истину.

Кожевенник что-то мычал с набитым ртом, его жена промакивала губы салфеткой и тут же тянулась ложкой за новой порцией. Судья — тот самый, что ворчал про ожидание — ел сосредоточенно и быстро, как голодный солдат.

Я нашел глазами Зотову.

Она ела медленно — ложка за ложкой, без суеты. Лицо ее было непроницаемым, но я заметил: она закрыла глаза на секунду, когда бульон коснулся языка и уголки её губ дрогнули — едва-едва.

Пробило, — понял я. — Даже её пробило.

Маша поймала ее взгляд и улыбнулась. Открыто, по-детски — мол, вкусно, правда?

И Зотова… Зотова улыбнулась в ответ.

Это длилось секунду. Может, две, но я заметил, как что-то в её лице смягчилось.

За столом Сенька доедал свою порцию, вылизывая ложку:

— Варь, а ещё дадут?

— Это только начало, — Варя вытерла ему щёку. — Впереди ещё четыре блюда.

— Четыре⁈ — Сенька округлил глаза. — Я столько не съем!

— Съешь, — хмыкнул Петька. — Ты всегда так говоришь, а потом трескаешь за троих.

Гул голосов нарастал. Люди переговаривались, смеялись, тянулись друг к другу через столы. Я видел, как жена Посадника — та самая надменная дама в бархате — наклонилась к соседке и что-то оживлённо зашептала, указывая на горшочек.

Еда сделала своё дело. Она всегда делает.

Голодный человек — враг. Сытый — потенциальный друг. А человек, который только что попробовал лучшее блюдо в своей жизни…

Он твой.

Я поймал взгляд Кирилла. Он стоял у стены, бледный, взмокший — но на его лице расползалась улыбка. Первая за много дней.

Я кивнул ему.

Первый раунд — наш.

— Убираем! — скомандовал я негромко, и Дарья тут же сорвалась с места. — Готовьте паштет. У нас две минуты.

Горшочки исчезли со столов за считанные минуты.

Дарья и её команда работали слаженно — подхватывали пустую посуду, уносили, возвращались с чистыми тарелками.

Я наблюдал, как меняется зал. Ещё полчаса назад здесь сидели настороженные, скептичные люди — каждый за невидимой стеной своего статуса. Сейчас стены рушились.

За столом у окна Елизаров толкнул Угрюмого локтем:

— Слушай, а правда, что ты в одиночку пятерых стражников уложил на Кривом мосту?

— Четверых, — Угрюмый пожал плечами. — Пятый сам в реку свалился.

— Ха! — Елизаров хлопнул ладонью по столу. — Вот это я понимаю! А то развели тут… «благородные поединки», «правила чести»… Чушь собачья! Драка — она и есть драка!

— Согласен.

Они чокнулись кубками с морсом, и Волк напротив них еле заметно усмехнулся. Винный магнат и главарь Слободки за одним столом, пьют за здоровье друг друга. Неделю назад я бы не поверил.

За столом Посадника тоже происходили чудеса. Его жена — та самая надменная дама в бархате — больше не поджимала губы. Она оживлённо шепталась с женой Ювелира, и до меня долетали обрывки:

— … а корочка! Вы заметили корочку на хлебе? Хрустит, но внутри — нежнейшая…

— Мой муж трижды пытался узнать рецепт у официантов! Говорят — бесполезно, такое не повторить…

Правильно говорят, — подумал я. — Без закваски и точной температуры — никак. Но пусть мечтают.

Пришло время паштета.

Дарья вынесла первый поднос — шелковистая печёночная масса на поджаренных гренках, веточка зелени и рубиновые капли брусничного соуса. За ней вышли ещё трое официантов с такими же подносами.

— Что это? — Кожевенник ткнул пальцем в тарелку. — Печёнка?

— Паштет из утиной печени с брусникой, — ответила Дарья, расставляя приборы.

— Печёнка, — повторил он скептически. — Ну-ну.

Подхватил гренку. Откусил и замер с открытым ртом.

— Это не печёнка, — выдохнул он. — Это… я не знаю, что это.

— Как шелк, — подсказала жена, уже жуя свою порцию. — На языке тает.

Реакция была не такой бурной, как на суп, но она все равно была хороша. Люди ели молча и сосредоточенно, смакуя каждый кусочек. Даже Елизаров притих — а это само по себе чудо.

Я посмотрел на стол у окна, где сидели Варя с детьми и Зотова.

Маша что-то шептала женшщине на ухо, прикрывая рот ладошкой. Зотова слушала серьёзно, как будто ей докладывают важные государственные сведения, потом так же серьёзно ответила. Маша просияла и захихикала.

Сенька уже расправился с паштетом и теперь смотрел на пустую тарелку с выражением вселенской скорби:

— Варь, а ещё можно?

— Нельзя. Впереди ещё три блюда, лопнешь.

— Не лопну!

— Лопнешь, — сказала Зотова невозмутимо. — Я однажды видела мальчика, который не послушался. Очень неприятное зрелище было. Очень.

Сенька вытаращился на неё, пытаясь понять — шутит или нет. Зотова смотрела с каменным лицом.

Потом уголок её рта дрогнул. Сенька расхохотался, и маленький Гриша рядом с ним тоже захихикал, хотя явно не понял шутку.

Она им нравится, — понял я с удивлением. — Главная язва города нашла общий язык с детьми.

Варя поймала мой взгляд через зал. В её глазах читалось изумление: она не понимала, как это работает, но видела результат.

Паштет сменился рыбой — судак в пышном золотистом тесте, с белым соусом и печёным луком. После плотного паштета нужно что-то лёгкое, освежающее, чтобы подготовить желудки к главному удару.

Я позволил себе выйти в зал.

— Судак по-орлийски, — объявил негромко. — Тесто должно хрустеть, мясо — таять. Если что-то не так — скажите.

Посадник посмотрел на меня с интересом:

— Сам проверяешь каждое блюдо?

— Повар, который не пробует свою еду — не повар, ваше превосходительство.

Он хмыкнул и вернулся к рыбе.

Через минуту по залу прокатился вздох удовольствия. Судья поднял руку:

— Можно ещё соуса?

Один из официантов метнулся к нему с соусником.

— Благодарю, — Судья кивнул почти дружелюбно. — Расторопный.

Его жена — молчавшая весь вечер — вдруг подала голос:

— Восхитительно.

Судья посмотрел на неё так, будто она заговорила впервые за много лет брака.

Я вернулся к кухне. Матвей ждал у двери:

— Петух готов. Выносим?

Я оглядел зал. Рыбу доедали, разговоры стали громче, смех — свободнее. Жена Посадника что-то обсуждала с соседкой, обе улыбались. Елизаров рассказывал Угрюмому очередную историю, размахивая вилкой.

Барьеры рухнули окончательно.

Пора добивать.

— Выносим. И позови Кирилла — пора устроить представление.

Петух в вине — не просто блюдо. Это заявление.

В моём прошлом мире Coq au Vin готовили в каждом втором французском бистро, и половина из них делала это отвратительно. Жёсткое мясо, водянистый соус, грибы из банки. Профанация одним словом.

Настоящий петух в вине требует времени. Терпения. Уважения к продукту. Птицу нужно мариновать ночь в красном вине с травами. Потом обжарить до золотистой корки, добавить лук, морковь, чеснок, бекон. Залить тем же вином и томить на медленном огне три часа, пока мясо не начнёт отходить от костей при одном взгляде на него.

А чтобы соус не был водой, в самом конце мы вмешиваем в него холодное сливочное масло, перетёртое с мукой. Это связывает вино и соки, превращая их в густой, тёмный глянец. Я готовил этого петуха с четырёх утра.

— Выносим, — скомандовал я.

Дарья кивнула и толкнула дверь в кухню. Через минуту она вышла с первым подносом, за ней — остальные официанты.

Зал притих.

На белых тарелках лежали порции тёмного, почти чёрного мяса в густом винном соусе. Рядом с ним золотистые бруски картофеля дофинуа, запечённого в сливках. Веточка тимьяна сверху.

Запах понесся по залу как волна — насыщенный, глубокий, с нотами вина, трав и карамелизированного лука.

— Ого-го, — выдохнул Елизаров, принюхиваясь. — Что это за запах такой?

— Петух, — ответила Дарья, ставя перед ним тарелку. — Томлёный три часа в красном вине с травами.

— Три часа? — Елизаров схватил вилку. — Да за три часа можно…

Он не договорил. Отрезал кусок мяса — точнее, попытался отрезать. Вилка прошла сквозь него как сквозь масло. Мясо буквально распалось на волокна от прикосновения.

Елизаров замер с куском на вилке, глядя на него с недоверием.

— Это курица? — спросил он тихо.

— Петух.

— Не может быть. Петух — он же жёсткий, жилистый…

— Был, — я подошёл ближе. — Пока не провёл ночь в вине и три часа в печи.

Елизаров положил кусок в рот. Закрыл глаза. На его лице появилось выражение, которое я видел только у людей, переживающих экстаз.

— Мать моя женщина, — прошептал он. — Угрюмый, попробуй. Попробуй немедленно.

Угрюмый уже пробовал, уничтожая содержимое тарелки. Только желваки ходили на скулах — верный признак, что ему нравится.

Волк рядом с ним отложил вилку и посмотрел на меня:

— Как ты это делаешь?

— Долго объяснять.

— Научишь?

— Если доживём до открытия «Веверина» — научу.

За столом Посадника творилось то же самое. Градоправитель ел медленно, с достоинством, но я видел — он брал добавку соуса. Дважды. Его жена вообще забыла о приличиях и вымакивала тарелку хлебом.

— Это нежнее телятины, — сказала она мужу. — Как такое возможно?

— Магия, — ответил Посадник, не отрываясь от еды. — Или талант. Что, в сущности, одно и то же.

Кожевенник поднял руку:

— Эй! Добавки можно⁈

— Добавки будут в следующий раз, — ответил я. — Сейчас — готовьтесь к десерту.

— К чёрту десерт! Хочу ещё петуха!

Его жена шикнула на него, но я видел — она тоже смотрела на пустую тарелку с сожалением.

Судья доел свою порцию и откинулся на спинку стула с видом человека, познавшего смысл жизни:

— Я много лет ем в лучших заведениях города, но такого не пробовал ни разу.

Его жена согласно кивнула и впервые улыбнулась.

За столом у окна Сенька сражался с картофелем, пытаясь запихнуть в рот кусок побольше:

— Вафь, эфо фкуфно!

— Не разговаривай с набитым ртом, — Варя привычно вытерла ему щёку. — И жуй нормально, никто не отберёт.

Маша ела аккуратно, по-взрослому, поглядывая на Зотову — копировала её манеру держать вилку. Зотова заметила и одобрительно кивнула ей.

Гриша уже доел и теперь клевал носом, прислонившись к Вариному плечу. Шесть лет, поздний вечер, сытый желудок — неудивительно.

— Пусть поспит, — сказала Зотова негромко. — Десерт ему оставим.

Варя посмотрела на неё с благодарностью.

Я отступил к стене и наблюдал.

Зал был наполнен шумом от разговоров, но тональность изменилась. Это был шум большой семьи за праздничным столом. Люди смеялись, спорили, делились мнением.

Пришло время десерта.

— Выносим «Сердце», — сказал я Дарье.

Она исчезла на кухне и вернулась через минуту. На подносе стояли креманки, в каждой — груша.

Но какая груша.

Тёмно-красная, практически рубинового цвета. Полупрозрачная, блестящая, словно вырезанная из драгоценного камня. После варки в красном вине с корицей и гвоздикой она превратилась в произведение искусства.

Гости уставились на креманки с обалдением во взглядах.

— Это… что? — спросила жена Посадника, глядя на десерт во все глаза. — Оно же не может быть едой. Это украшение какое-то.

— Груша в вине, — Дарья поставила креманку перед ней. — С корицей, гвоздикой и мёдом.

— Груша⁈

Она осторожно коснулась её ложечкой — словно боялась, что та рассыплется. Отломила кусочек и положила в рот.

И её глаза закрылись сами собой.

— Божественно, — выдохнула она. — Просто божественно.

Посадник попробовал свою порцию. Потом ещё. Потом отложил ложечку и посмотрел на жену:

— Ты права. Божественно — единственное подходящее слово.

Он встал.

Стул скрипнул по полу, и зал мгновенно притих. Когда Посадник поднимается — все замолкают.

Он взял бокал с вином — его наконец-то подали к основному блюду — и поднял его:

— Кирилл!

Кирилл вздрогнул у стены. Я видел, как он побледнел.

— Выходи! — Посадник махнул рукой. — Город должен знать своего героя!

Кирилл вышел в центр зала на негнущихся ногах. Поклонился — низко, как положено перед градоправителем.

— Благодарю, ваша милость, — голос его слегка дрожал. — Это честь для меня.

— Честь? — Посадник усмехнулся. — Это не честь, любезный, а справедливость. Ты накормил нас так, как не кормили в этом городе никогда. Никогда, слышишь? Я знаю, о чём говорю.

Кирилл снова поклонился, а потом выпрямился и сказал:

— Ваша милость, я должен признаться.

Зал напрягся. Посадник приподнял бровь.

— Я лишь предоставил кухню, — продолжил Кирилл. — Зал, посуду, помощников. Но автор этого меню, этих блюд, этой… — он помедлил, подбирая слово, — … этой магии — не я.

— А кто? — спросил Посадник.

Кирилл повернулся ко мне и протянул руку:

— Мой партнёр. Александр.

Пятьдесят три пары глаз уставились на меня.

Я шагнул в центр зала. Белый китель, начищенные пуговицы, спокойное лицо. Я не чувствовал напряжение. Самое сложное позади. Осталось доиграть эту партию как надо.

Я поклонился Посаднику — коротко, с достоинством.

— Ваша милость.

Посадник смотрел на меня, прищурившись:

— Ты? — В его голосе звучало удивление. — Тот парень с ярмарки?

— Он самый.

— Хм. — Он отпил вина, не сводя с меня глаз. — Ты полон сюрпризов, молодой человек. Сначала еда на ярмарке, от которой весь город сходил с ума. Теперь это… — Он обвёл рукой зал и креманки с рубиновыми грушами. — Откуда? Откуда эти рецепты?

Я выдержал его взгляд.

— Из дальних странствий, ваша милость. И из желания показать, что наш город достоин лучшего.

Посадник хмыкнул:

— Красиво говоришь, но я старый человек и красивым словам не верю. Верю делам. — Он указал на свою пустую креманку. — А дела твои говорят громче любых слов.

Зал загудел одобрительно.

— Оставайся здесь, — продолжил Посадник. — В «Гусе». С такой кухней это место станет золотой жилой. Кирилл будет считать деньги до конца жизни.

Кирилл судорожно кивнул. Я видел в его глазах надежду — и страх. Он знал, что я отвечу.

Я улыбнулся.

— Благодарю за доверие, ваша милость. «Гусь» действительно станет лучшим местом для классической кухни. Кирилл об этом позаботится.

Я выдержал паузу.

— Но?.. — Посадник приподнял бровь. Он почуял подвох.

— Но моё сердце горит другим проектом.

Тишина стала осязаемой.

— Каким же? — спросил Посадник.

Я обвёл взглядом зал — все эти лица, сытые, довольные, заинтригованные.

— Я открываю собственное место. Место, где еда — это не просто прием пищи, а настоящее приключение.

Зал заинтересованно зашумел.

— Трактир «Веверин», — сказал я.

— «Веверин»? — Кто-то из купцов подался вперёд. — Где это? На Набережной? На Торговой площади?

Я снова взял паузу, а потом ответил.

— В Нижней Слободке.

Повисла тишина.

Два удара сердца. Три. Потом по залу прошёл шелест — переглядывания, поднятые брови, недоумённые взгляды.

— В Слободке? — переспросил кто-то.

Жена Судьи поморщилась и обмахнулась веером:

— В трущобах? Там же грязь и разбойники. Фи.

Купец справа от неё покачал головой:

— Ты смеёшься, парень? Никто из нас не поедет туда.

Ропот усилился. Начались скептические усмешки, покачивания головой.

Я немного подождал, а потом просто улыбнулся.

— Вы правы, — сказал я спокойно. — Слободка — дикое место. Опасное. Там нет мощёных улиц и фонарей. Там не ездят золочёные кареты и нет скучных правил приличного общества.

Ропот стих. Они ждали — куда же я веду?

— Именно поэтому «Веверин» будет единственным местом в городе, где вы почувствуете себя по-настоящему живыми.

Жена Посадника приподняла бровь:

— Живыми?

— Скажите, сударыня, — я повернулся к ней, — когда вы последний раз испытывали настоящее волнение? Не тревогу за дела мужа или скуку светского приёма. А чистый азарт? Предвкушение неизведанного?

Она моргнула и не нашлась, что ответить.

— Вы ездите в одни и те же места, — я обвёл взглядом зал. — Едите одни и те же блюда. Видите одни и те же лица. День за днём, год за годом. Скажите честно — разве это жизнь?

Повисла задумчивая тишина.

— Представьте, — я понизил голос, и они невольно подались вперёд. — Вечер. Ваша карета выезжает из освещённого центра и погружается в сумрак узких улиц. Факелы мелькают в темноте. Сердце бьётся чаще. Вы не знаете, что ждёт впереди.

Елизаров прищурился. Угрюмый рядом с ним чуть выпрямился.

— Но вам ничего не грозит, — я кивнул на их стол. — Вас сопровождает личная гвардия. Люди, которые знают эти улицы как свои пять пальцев. Люди, с которыми вы в полной безопасности.

Угрюмый понял. Скрестил руки на груди, расправил плечи. Волк рядом с ним сделал то же самое. Два матёрых волкодава, готовых рвать за своих.

— И вот карета останавливается, — продолжил я. — Перед вами — крепость. Каменные стены, свет факелов. Двери открываются — и вы попадаете в другой мир.

Я выдержал паузу.

— Тепло. Музыка. Запахи, от которых кружится голова. Блюда, которых вы не пробовали никогда и нигде. Вкусы, о существовании которых даже не подозревали. То, что невозможно попробовать больше нигде в городе.

Зотова смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Она понимала, что я делаю и ей это нравилось.

— Это путешествие на край света, — сказал я. — То, чего не может предложить ни один трактир, ни одно заведение в этом городе.

Я замолчал. Зал молчал тоже, но они уже не кривились. Они сейчас представляли. Видели себя в этой карете, на этих тёмных улицах, у каменных стен.

Жена кожевенника наклонилась к мужу и что-то зашептала. Он слушал, кивал. Жена Судьи убрала веер и смотрела на меня с выражением, в котором брезгливость сменилась любопытством.

Елизаров хлопнул ладонью по столу:

— Хм! Звучит дерзко, парень. И что, любой может приехать поглазеть?

Я посмотрел ему в глаза.

— Нет.

Одно слово — и зал замер.

— Нет? — переспросил Елизаров. — Как это — нет?

Я выдержал паузу.

— «Веверин» — это не проходной двор, — сказал я. — Не трактир, куда заходит каждый, у кого звенит в кармане. Это закрытый клуб.

— Закрытый? — Кожевенник нахмурился. — Для кого закрытый?

— Для всех. Попасть туда сможет только тот, кто получит личное приглашение.

Я опустил руку в карман кителя и достал небольшую пластину. Тёмное дерево, обожжённое до черноты. На одной стороне — выжженный силуэт драконьей головы.

Повертел её в пальцах, давая всем рассмотреть.

— Вот это, — сказал я, — единственный способ войти в «Веверин». Без метки — дверь останется закрытой. Для всех без исключений.

Жена Посадника подалась вперёд:

— И сколько стоит такая… метка?

— Нисколько.

— Нисколько? — она не поняла.

— Их нельзя купить, — я спрятал пластину обратно в карман. — Деньги в «Веверине» не решают ничего. Решает только одно — хочу ли я видеть вас своим гостем.

Повисла настолько плотная тишина, что ее можно было ножом резать.