Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 20

Лука запрокинул голову и влил в себя эликсир одним глотком.

Я смотрел, как густая жидкость исчезает в его горле, как кадык дёргается, проталкивая её внутрь. Секунду ничего не происходило.

Потом старик открыл рот, чтобы что-то сказать — и замер.

Глаза его расширились так, что белки стали видны целиком. Он схватился за горло, захрипел, и я уже подумал, что всё пошло не так, что пятьдесят шесть процентов выпали не в мою пользу…

А потом начался сухой и громкий треск, как будто кто-то ломает охапку хвороста. Звук шёл изнутри Луки. Трещали его руки, пальцы и суставы. Старик выгнулся дугой, и я увидел, как под кожей его предплечий вздуваются чёрные линии. Вены темнели на глазах. Эта тьма расползалась ветвистым узором от запястий к локтям.

Лука беззвучно закричал, только рот его был распахнут в немом вопле, а из горла вырывается сиплый свист.

Я стоял и смотрел.

Вмешиваться было нельзя. Эликсир работал, очищал нервные пути, выжигал болезнь и выращивал новое на месте мёртвого. Любое воздействие сейчас могло убить старика вернее, чем сама болезнь.

Треск усилился. Лука рухнул на колени, вцепился здоровой рукой в край лежанки. Чёрные линии добрались до плеч, поползли по шее, и на мгновение мне показалось, что его сейчас разорвёт изнутри, что я переборщил с дозировкой и моя кровь сделала эликсир слишком сильным…

Вдруг повисла тишина.

Она обрушилась так резко, что у меня заложило уши. Треск оборвался на полузвуке, чёрные линии под кожей начали бледнеть, растворяться и исчезать. Лука застыл на коленях, согнувшись пополам, тяжело дыша.

Я замер в ожидании.

Вдруг старик медленно поднял руку. Поднёс её к лицу, повернул ладонью к себе, потом от себя. Пальцы его больше не дрожали. Он их согнул и разогнул нарочито медленно, проверяя отзывчивость.

— Господи… — прошептал он. — Боже мой…

Я выдохнул.

Система. Статус пациента.

Пациент: Лука, резчик

Нервная Иссоха: ИЗЛЕЧЕНА

Тремор: УСТРАНЁН

Побочный эффект: «Рука Мастера» — повышенная точность движений

Состояние: Стабильное

Получен опыт: +4200 ед.

Бонус за уникальный рецепт: +800 ед.

Бонус за первое применение: +500 ед.

УРОВЕНЬ ПОВЫШЕН!

Текущий уровень: 18

Доступно очков навыков: 1

Я закрыл интерфейс. Потом займусь.

Лука поднялся на ноги, пошатываясь. Лицо его было мокрым от пота, глаза блестели лихорадочным огнём. Он смотрел на свои руки так, как верующий смотрит на явленное чудо.

— Они слушаются, — голос его дрожал, хотя руки были неподвижны. — Повар… они слушаются…

— Я вижу.

— Год… — он сглотнул. — Целый год я не мог… А теперь…

Старик метнулся к куче хлама в углу и начал рыться в ней, отбрасывая тряпьё, обломки, какие-то склянки. Вытащил деревянный ящик, сдул пыль, открыл. Внутри лежали резцы — десятка два, разных форм и размеров, тускло блестящие в свете очага.

Лука схватил один из них, повертел в пальцах. Движения были точными, уверенными, без тени той проклятой дрожи, которая превращала его жизнь в ад.

— Дерево, — пробормотал он. — Мне нужно дерево. Где-то тут был чурбак…

Он снова нырнул в хлам, выволок на свет обрезок размером с два кулака. Уселся прямо на пол, прижал чурбак коленями и полоснул резцом по поверхности.

Стружка упала на пол идеальной спиралью.

Лука засмеялся. Тихо, потом громче, потом в полный голос — счастливым безумным смехом человека, которому только что вернули смысл жизни. Резец мелькал в его руках, стружка летела во все стороны, и на глазах бесформенный чурбак превращался во что-то осмысленное.

— Год, — бормотал он, не прекращая работы. — Год без этого. Год сидеть и смотреть, как руки трясутся. Видеть в голове картинку и не мочь её вырезать. Год…

— Лука.

Он не слышал. Резец впивался в дерево снова и снова, высекая линии, углубления, изгибы. Старик работал с яростью голодного, дорвавшегося до еды.

— Лука!

— А? — он поднял голову и уставился на меня дикими глазами. — Чего тебе?

— Дракон для вывески. Помнишь уговор?

— Да-да, — Лука нетерпеливо отмахнулся. — Сделаю. Через неделю приходи. Нет! Сам принесу!

— Не торопись. Мне нужна качественная работа, а не…

— Иди отсюда!

Я моргнул.

Старик уже снова склонился над чурбаком, резец мелькал как живой. Он даже не смотрел в мою сторону.

— Ты мне свет загораживаешь, — буркнул он. — Стоишь тут, маячишь. Иди давай, не отвлекай. У меня руки тряслись, а не маразм случился. Дракон будет, никуда не денется, а сейчас — вон отсюда, работать мешаешь.

Я открыл рот, чтобы возразить — и закрыл. В глазах Луки горел огонь из-за которого он сейчас не видел ничего, кроме дерева под резцом. Я узнал этот взгляд. Видел его в зеркале, когда впервые взялся за готовку в этом мире.

Одержимость мастера, которому вернули его ремесло.

— Хорошо, неделя, — сказал я, отступая к двери. — Не подведи меня, старик. Степку пришлю он тебе продуктов принесет.

Лука не ответил. Он уже забыл обо мне, целиком погружённый в работу. Стружка летела на пол, резец пел в умелых руках, и старая лачуга наполнялась звуком, которого не слышала целый год.

Я вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь.

Зур и Бирка ждали у калитки, навострив уши. Услышали смех хозяина, учуяли перемену. Бирка заскулила, завиляла хвостом.

— Порядок, — сказал я им. — Хозяин ваш теперь в норме. Только кормить его не забывайте — сам он ближайшие дни вряд ли вспомнит про еду.

Собаки смотрели на меня жёлтыми глазами. Понимали или нет — неважно. Я потрепал Бирку по голове и зашагал прочь, к Слободке.

Солнце уже поднялось над крышами, туман рассеивался. День обещал быть долгим.

Григорий «Угрюмый»

Угрюмый стоял посреди двора «Веверина» и смотрел, как его мир обретает форму.

Каменное здание высилось над ним, и даже сейчас, в строительных лесах и с заколоченными окнами, оно внушало уважение. Готические арки, стрельчатые проёмы, горгулья над входом — пусть пока ещё обколотая и ждущая реставратора, но уже грозная. Не трактир — крепость.

Вокруг кипела работа. Три десятка человек сновали по двору и внутри. Каменщики возились с лепниной на фасаде, восстанавливая выщербленные временем узоры. Плотники заканчивали менять прогнившие балки под крышей — последние две, остальные уже стояли.

Григорий посто стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, отслеживая каждого работника.

Много лет он правил Слободкой. Собирал дань, разруливал споры, держал в узде воров и попрошаек. Его боялись, уважали, ненавидели — в зависимости от того, по какую сторону его воли оказывался человек, но всё это было про выживание, про то, чтобы не сдохнуть в грязи и не дать сдохнуть своим.

А сейчас он смотрел на будущее, которое росло не из земли, а возрождалось из старых камней.

Внутри здания глухо стучали молотки — там ставили перегородки, отделяя кухню от общего зала. Печник Прохор, закончивший печь теперь выкладывал очаги для поваров. Полы перестелили, крышу залатали.

Взгляд Угрюмого скользил по двору, отмечая детали. Рыжий парень у лесов халтурит — раствор месит кое-как, половина на землю летит. Двое у телеги с камнем отлынивают, думают, что за штабелем их не видно. Старик-реставратор, наоборот, работает за троих над каменным гербом у входа, хотя ему давно пора на покой.

Григорий всё замечал и запоминал. С рыжим поговорит Клещ. Двоих лентяев он выдерет сам, вечером. Старику нужно доплатить — такие мастера на дороге не валяются.

— … я тебе сказала — эту раму сюда, а ту — на второй этаж! Они же разного размера!

Голос Вари разнёсся над двором как полковая труба. Угрюмый повернул голову и увидел, как она налетела на двух работников, перепутавших оконные рамы. Мужики — оба на голову выше её — втянули головы в плечи и торопливо принялись исправлять ошибку.

Угрюмый хмыкнул. Хорошая девушка. Языкастая, но дело знает. Повар правильно сделал, что её старшей поставил.

Скрип колёс заставил его обернуться.

В ворота въезжала телега, просевшая под тяжестью груза. Лошадь тянула её с видимым усилием, а на козлах сидел Бык, ухмыляющийся во все тридцать два зуба.

— Гриша! — заорал он ещё от ворот. — Ты не поверишь!

Угрюмый подошёл к телеге, когда та остановилась у крыльца. Под рогожей угадывались бочки, мешки, ящики. Пахло чем-то пряным, резким, явно не местным.

— Что это?

— Это, — Бык спрыгнул с козел, откинул рогожу и развёл руками, — порт нам кланяется.

Бочки с маслом. Мешки с сушёными овощами, красными и сморщенными. Связки трав, которых Угрюмый в жизни не видел. Ящики с чем-то, что пахло так, будто внутри лежало целое состояние.

— Откуда?

— От Щуки. Лично.

Угрюмый посмотрел на Быка с удивлением. Щука — смотрящий порта, человек, с которым даже Белозёров предпочитал не ссориться. Щука, который ещё вчера послал их куда подальше.

— Рассказывай.

Бык рассказал.

Говорил сбивчиво, перескакивая с места на место, размахивая руками, но Угрюмый слышал главное. Слышал и видел — будто сам там стоял.

Тёмный портовый двор. Грязь, вонь, факелы в руках бандитов. Трое у входа смеются, один плюёт повару под ноги — «потанцуй для нас, кашевар». И Александр, который делает шаг вперёд и одним коротким ударом роняет главного на колени, а потом достаёт белый платок и спокойно вытирает чекан.

— … а потом Щука своего Мясника выпустил. Знаешь Мясника? Полтора центнера, тесак как дверь от шкафа. Говорят, людей им на куски разбирает.

— Знаю.

— Так вот, — Бык сглотнул, — шеф его разделал. Секунд за пять, может шесть. Локоть, колено — хрусь, хрусь, и туша лежит, мычит, а на кителе — ни пятнышка. Белый как был, так и остался.

Угрюмый молчал. В голове складывалась картинка, и картинка эта ему нравилась.

— А потом Щука ему наливал, — закончил Бык. — Сам. Из своего графина. И провожал до ворот лично.

— Значит, договорились.

— Ещё как договорились. Это первая партия, дальше каждую неделю будут возить. — Бык похлопал по бочке. — Щука его теперь Ершом зовёт. Говорит — мелкий, колючий, костлявый. Попробуешь проглотить — подавишься.

Угрюмый хмыкнул. Хорошее прозвище. Точное.

Он смотрел на каменные стены «Веверина», на горгулью, которая скоро снова оскалится на прохожих, на готические арки и думал о поваре. О мальчишке, который появился из ниоткуда и перевернул всё с ног на голову. Который готовит так, что дворяне облизывают тарелки, раскладывает портовых громил, как учебные чучела, а еще смотрит на мир спокойными глазами человека, точно знающего, чего хочет.

С таким можно идти и на войну, — подумал Угрюмый. — С таким можно строить.

— Где он сейчас? — спросил вслух.

— Не знаю. С утра куда-то ушёл, один. Сказал — дело есть.

Угрюмый кивнул. У повара всегда было дело. Он ни минуты не сидел без толку, вечно что-то крутил, строил, придумывал. Несло его как горную реку, и всё, что оставалось остальным — держаться рядом и не отставать.

— Разгружайте, — скомандовал Угрюмый. — И чтоб ни одна мышь к этим бочкам не подобралась. Головой отвечаете.

Александр появился в воротах, когда работники уже растаскивали бочки по местам.

Угрюмый двинулся ему навстречу, собираясь рассказать о грузе от Щуки, но не успел сделать и трёх шагов. В ворота за спиной повара вошли ещё двое.

Григорий сразу понял — чужие.

Не слободские, городские и уж тем более не портовые. Эти были другой породы. Кафтаны из добротного сукна, не дворянские, но дорогие. Бобровые шапки, надвинутые на брови. Сапоги — начищенные до блеска, в них отражалось зимнее небо. Холёные бороды, расчёсанные и умасленные, тяжёлые взгляды из-под кустистых бровей.

Посадские.

Угрюмый смотрел на сапоги.

Дорогая телячья кожа, подошва не стёрта, голенища блестят так, что в них можно бриться. Такие сапоги в Слободку надевают только по двум причинам: либо ты дурак, либо пришёл показать, что тебе плевать на грязь, потому что ты выше неё. Эти двое дураками не выглядели. Они выглядели как проблемы.

Первый — Рыжий со скучающим взглядом. Типичный «решала» с Посада. Угрюмый знал таких: они улыбаются, пока режут тебе кошелёк или горло.

Второй — Чернявый здоровяк. Шеи нет, лба почти нет, зато кулаки размером с пивные кружки. Этот здесь для того, чтобы ломать вещи, которые Рыжий не может купить.

Угрюмый шагнул им наперерез. Тут его территория и его правила.

— Куда прём?

Они даже не замедлились. Рыжий скользнул по нему взглядом, как по пустому месту. Для них Григорий был декорацией, скрипучей половицей. Они просто обтекли его, как вода обтекает камень, и пошли к Александру.

Внутри Угрюмого что-то щёлкнуло.

Ну всё, суки. Вы покойники. Просто ещё не знаете.

Он положил руку на нож, но доставать не спешил. Стало интересно. Захотелось посмотреть, как Повар будет их готовить.

Александр стоял у телеги с мукой, которую привез Фрол, и проверял ее на качество. Спокойно так стоял, будто и нет никого вокруг.

Рыжий подошёл вплотную.

— Александр. Карета на углу. Демид Кожемяка желает познакомиться.

Кожемяка, — отметил про себя Угрюмый. — Серьёзно. Мясной король хочет встретиться с Поваром.

Саша даже не поднял глаз от мешков.

— Занят.

Ответил коротко, словно отрубил.

Рыжий дёрнул щекой. Он явно не привык к отказам.

— Ты не понял, — в голосе прорезалась сталь. — Это Посад. Мы не просим. Демид ждать не любит.

Александр наконец оторвался от муки. Посмотрел на Рыжего так, как повар смотрит на таракана, заползшего на разделочный стол — с лёгкой брезгливостью.

— А я не люблю, когда остывает соус. Передай Демиду: если надо — пусть сам приезжает

Наглость — второе счастье, — подумал Угрюмый. — А первое — бессмертие. Надеюсь, оно у тебя есть, Саша.

И тут Чернявый сделал ошибку.

— Слышь, борзый…

Его лапа, похожая на окорок, потянулась к плечу Александра. Он хотел развернуть его. Показать силу, а может даже вмять в грязь.

Угрюмый увидел, как рука Чернявого касается плеча. Александр вдруг просто исчез из точки захвата. Сделал короткое движение корпусом, перехватил запястье, ухватил ногу, а потом сделал подсечку под опорную.

ХРЯСЬ.

Звук был такой, будто мешок с костями уронили с колокольни. Чернявый взлетел. На долю секунды он завис в воздухе, смешно раскинув руки, а потом гравитация и инерция познакомили его лицо со слободской грязью.

ШМЯК.

Брызги разлетелись веером. Александр стоял рядом, брезгливо отряхивая ладони, хотя даже не коснулся противника по-настоящему.

Тишина во дворе стала звонкой.

Бык замер с топором. Угрюмый сжал рукоять ножа, готовый выхватить его в любой момент. Работники побросали инструменты и смотрели на происходящее во все глаза.

Александр глянул на барахтающегося в жиже амбала сверху вниз.

— Руки, — сказал он таким голосом, словно лезвие ножа приставил к глотке. — Не люблю, когда меня трогают грязными руками. Дурная привычка.

Рыжий дёрнулся было к поясу — там наверняка прятался нож или кистень, но вовремя одумался, увидев Угрюмого с клинком наготове, Быка с топором и три десятка рабочих, которые вдруг перестали работать и начали смотреть очень недобро.

В Слободке своих не сдают. А Повар теперь — свой.

Чернявый поднялся. С его носа капала чёрная жижа, глаза налились кровью. Он зарычал и шагнул вперёд…

— Стоять, — рявкнул Рыжий.

Он оценил расклад. Двое против толпы. Плюс Повар, который, как оказалось, умеет не только морковку шинковать.

Александр перевел взгляд на Рыжего.

— Передай Демиду: я не девочка по вызову, чтобы прыгать в карету по первому свисту.

— Демид такого не прощает, — прошипел Рыжий.

— Да мне плевать, что он там не прощает, — отрезал Александр.

Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза посланнику.

— Если Демид деловой человек, то пусть приезжает сюда сам. Если он хочет поесть — я его накормлю, но бегать к нему на поклон я не буду.

Повисла долгая пауза, которую прервал Александр.

— А теперь — выход там. Не задерживайте разгрузку. Мука сыреет.

Рыжий смотрел на него секунд пять. Угрюмый видел, как в его рыжей голове крутятся шестеренки, перемалывая унижение в план мести.

— Зря, — наконец выплюнул посланник. — В городе нынче скользко. Ноги ломаются.

Александр улыбнулся.

— Я хожу аккуратно и ношу правильную обувь.

Рыжий кивнул своему побитому псу. Тот утерся рукавом, размазывая грязь по роже, и они двинулись к воротам. Только теперь они не шли по центру, как хозяева, а шли быстро, почти бежали, чувствуя спинами тяжелые взгляды.

Александр повернулся к Угрюмому. В его глазах не было ни страха, ни торжества.

— Гриша, чего застыли? Мука сама себя в склад не занесет. Обед через час, а у нас конь не валялся.

Угрюмый посмотрел на него. Потом на грязное пятно, где только что лежал амбал.

С таким парнем можно не только кашу варить, — подумал он. — С таким можно и город нагнуть. Если он нас всех раньше в могилу не сведет.

— Работаем! — рявкнул Угрюмый на своих. — Представление окончено!