Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 22

Кухня «Золотого Гуся» работала как часы.

Три дня назад здесь царил хаос первого боя — крики, пот, адреналин, страх провала. Сейчас было всё иначе. Матвей нарезал овощи ровными кубиками, не глядя на доску, руки его двигались сами, выполняя заученные движения. Иван помешивал бульон с видом человека, который делал это тысячу раз, и бульон у него получался наваристым, ароматным, с правильным цветом. Именно таким, каким должен быть. Дарья расставляла тарелки, Петька таскал дрова, младшие чистили котлы. Все работали споро и слаженно.

Я стоял у окна и смотрел, как они работают. Хорошая команда. За несколько дней из испуганных новичков превратились в настоящих поваров. Ну, почти настоящих. Ещё месяц-другой — и смогут держать кухню без моего присмотра.

Только месяца у меня нет.

За окном серело зимнее утро. Слободка просыпалась, дымы поднимались из труб, где-то брехала собака. Обычный день, каких было много и будет ещё больше. Если я не облажаюсь в ближайшие пять дней.

— Саша.

Кирилл появился в дверях кухни с кипой записей под мышкой. Лицо у него было такое, будто он съел лимон и запил уксусом. Я сразу понял — разговор будет не из приятных.

— Пойдём в кабинет. Надо поговорить.

Кабинет Кирилла — маленькая комнатушка, где он хранил бумаги, считал деньги и прятался от особо надоедливых гостей. Тесно, темновато, пахнет чернилами и свечным воском. Зато тихо, и никто не подслушает.

Я сел на табурет у стены, Кирилл плюхнулся за стол и разложил перед собой записи. Столбики цифр, строчки расходов, суммы доходов. Он вёл учёт аккуратно, этого не отнять — каждая копейка записана, каждый расход учтён.

— Смотри, — он развернул ко мне верхний лист.

Я посмотрел. Цифры говорили сами за себя.

— Первый день — триста двадцать серебром чистыми, — Кирилл ткнул пальцем в строчку. — Это после всех расходов, после закупок, после зарплат. Чистая прибыль. Второй день — двести сорок. Вчера — двести.

— Падает.

— Падает, — кивнул он. — Ажиотаж проходит. Все, кто хотел попробовать новинку, уже попробовали. Теперь приходят те, кому действительно понравилось, кто готов платить регулярно. Таких меньше.

Я взял лист, пробежал глазами по цифрам. Кирилл считал верно. Первый день — это любопытство, сарафанное радио после пробного ужина, желание посмотреть на диковинку. Второй день — те же любопытные плюс их друзья и знакомые. Третий — уже спад, потому что все, кто хотел, уже пришли.

— Дальше будет стабильно, — продолжал Кирилл. — Но не больше ста пятидесяти в день. Так думаю. Может, больше, если повезёт.

Сто пятьдесят серебром в день. Неплохо для трактира, который ещё неделю назад был на грани закрытия. Очень неплохо, если смотреть со стороны. Только я смотрел не со стороны.

Я быстро посчитал в уме. Пять дней до срока. Сто пятьдесят на пять — семьсот пятьдесят. Плюс то, что уже есть в кассе, плюс вчерашний и сегодняшний день…

— Впритык.

— Впритык, — повторил Кирилл, и в голосе его я услышал то, что он не хотел говорить вслух. Облегчение пополам со страхом. — Две тысячи соберём, но касса будет пустая. Вообще пустая, Саша. Ни копейки на продукты и на зарплаты, ни копейки на непредвиденное…

— Я понял.

Он замолчал, глядя на меня с тревогой. Ждал, что я скажу, как выкручусь, какой фокус придумаю на этот раз. Три дня назад я накормил городскую элиту. Тогда казалось, что мы с лёгкостью закроем долг. Впрочем, так оно и есть. Долг мы закроем.

Да только вся эта возня спасёт Кириллову шкуру, а мне с этого толку не много. Пока.

Когда закроем долг и пойдёт прибыль, я начну получать свои проценты, но время… Время Слободки на исходе. Указ о сносе никто не отменял. Дней десять или девять осталось….

Две тысячи Щуке за каменное масло — долг, который я взял на себя ради эликсира для Луки. Девять дней до открытия «Веверина», а там — рабочие, материалы, Варя, которая каждый вечер приносит списки того, что нужно купить. Полы доделаны, печи почти сложены, Прохор обещает закончить к концу недели. Но остаётся мебель, посуда, ткани для скатертей, свечи, припасы для первых дней работы и многое другое…

Степан вырезает столы и стулья, но ему тоже надо платить за материал. Рабочие ждут расчёта каждую неделю, и если задержать — разбегутся.

Деньги. Везде нужны деньги. А их нет.

— Есть идеи? — спросил Кирилл тихо.

Я смотрел на цифры и думал. Деньги — кровь любого дела. Без денег всё остановится: стройка, кухня, планы. Можно урезать расходы, но это капля в море. Можно попросить отсрочку у Щуки, но мы только что заключили сделку, и просить о милости на третий день — значит показать слабость. Показать, что я не контролирую ситуацию. После того, как я разложил его Мясника и вышел из переговоров с договором в кармане — нельзя.

Можно найти другой источник дохода.

Мысль крутилась в голове уже второй день. Источник, который не требует вложений и сам придёт в руки, если правильно расставить приманку. Я видел это на пробном ужине в глазах одного конкретного человека. Жадность, зависть и кое-что ещё самое важное — неутолимый голод, который не имеет отношения к пустому желудку.

— Есть одна идея, — сказал я. — Но для неё нужен правильный человек.

— Какой человек?

— Жадный. Трусливый. И очень, очень голодный.

Кирилл нахмурился, явно не понимая куда я клоню.

— Ты о ком?

— Скоро увидишь. — Я поднялся с табурета. — Если я прав, он появится сегодня или завтра. Такие долго не выдерживают.

— Саша, ты меня пугаешь.

— Не бойся. — Я хлопнул его по плечу. — Просто следи за залом, а когда увидишь судью Мокрицына — сразу дай мне знать.

Кирилл открыл рот, чтобы спросить, но я уже вышел из кабинета.

На кухне кипела работа. Матвей, Иван, Петька, Лёня — все на своих местах, все делают своё дело. Хорошая команда. Надёжная команда. Они верят, что всё будет хорошо, шеф знает, что делает, а деньги найдутся и проблемы решатся.

Теперь осталось не обмануть их ожидания.

Мокрицын появился к обеду.

Я заметил его сразу, как вышел в зал, чтобы проверить подачу, посмотреть на гостей, подышать воздухом. Судья сидел в углу, за столиком у окна, один. Перед ним стоял горшочек с луковым супом, и он ел его так жадно и сосредоточенно, как умирающий от жажды пьёт воду. Он закрывал глаза на каждой ложке.

Зал был заполнен на две трети. Неплохо для обычного дня, но уже не тот аншлаг, что был на открытии. Купцы, приказчики, пара мелких чиновников — постоянная публика, которая приходит поесть, а не поглазеть на диковинку. Нормально. Так и должно быть.

Я сделал вид, что не заметил судью, и повернулся к кухне.

Три… два… один…

— Александр!

Голос Мокрицына разнёсся по залу громче, чем следовало. Несколько голов повернулось в его сторону. Судья этого не заметил — он уже вскочил из-за стола, едва не опрокинув горшочек, и шёл ко мне. Почти бежал, забыв о солидности и чине.

Я остановился, обернулся. На лице изобразил вежливое удивление, ничего больше.

Мокрицын добрался до меня, запыхавшись. Салфетка всё ещё торчала за воротом, на подбородке блестела капля супа. Он вытер её рукавом — жест, который городской судья никогда бы не позволил себе на людях.

— Александр, — повторил он тише, озираясь по сторонам. — Нам нужно поговорить. Наедине.

Я молча смотрел на его полное лицо, мешки под глазами и испарину на лбу. Его уже мучала одышка после десяти шагов быстрой ходьбы. Пальцами он нервно теребил край салфетки.

Три дня, — подумал я и внутренне улыбнулся. — Три дня он продержался. Меньше, чем я рассчитывал.

— Пожалуйста, — добавил Мокрицын. В голосе звучало что-то жалкое, просительное. Совсем не похоже на человека, который подписывал пени на чужие долги.

Я кивнул на дверь в конце зала.

— Идемте в кабинет управляющего.

Мокрицын засеменил за мной, стараясь не отставать. Гости провожали нас удивленными взглядами — городской судья, бегущий за поваром как собачонка. К вечеру об этом будет знать полгорода.

Пусть знают.

Кабинет Кирилла был пуст — сам хозяин возился на кухне, помогая Ивану с мясом. Я пропустил судью вперёд и закрыл за собой дверь.

Мокрицын стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Сейчас без этого своего пафоса он выглядел совсем иначе. Обычный толстый мужчина средних лет, потный и нервный.

— Присаживайтесь, — я указал на стул у стены.

Судья сел. Я остался стоять, прислонившись к столу Кирилла. Смотрел сверху вниз — старый приём, но работает безотказно.

— Слушаю вас, Игнат Савельевич.

Мокрицын заговорил не сразу.

Сначала он достал из кармана платок и промокнул лоб. Потом вытер шею. Потом снова лоб. Платок был уже насквозь мокрым, но судья продолжал им тереть, словно это помогало собраться с мыслями.

Я молча и терпеливо ждал, не подгоняя человека. Пусть сам дозреет.

— Вы, наверное, думаете, зачем я пришёл, — начал он наконец. Он говорил тягучим голосом, растягивая слова — привычка человека, который привык говорить медленно, чтобы казаться значительнее. — После всего, что… после тех пеней…

— Я знаю про пени, Игнат Савельевич.

Мокрицын вздрогнул, словно его ударили.

— Я… да. Конечно, знаете. — Он снова промокнул лоб. — Белозёров приходил ко мне недавно. Хотел, чтобы я сократил вам срок выплаты. До трёх дней.

— И вы отказали.

— Отказал. — В голосе судьи мелькнуло что-то похожее на гордость. — Порвал его бумагу и выставил вон. Можете не верить, но это правда.

— Верю.

Мокрицын моргнул, явно не ожидая такого ответа. Он готовился оправдываться, объяснять, а я просто сказал «верю», и весь его заготовленный монолог рассыпался.

— Я пришёл не за этим, — выдавил он после паузы. — То есть… и за этим тоже, но главное — другое.

Я продолжал молчать. Смотрел на него сверху вниз и ждал.

— Три дня, — Мокрицын сглотнул. — Три дня я не могу нормально есть. Повар готовит, как готовил всегда. Овсянка, гусь, каша… Я это ел много лет и не жаловался. А теперь…

Он замолчал, глядя куда-то в пол. Толстые пальцы комкали мокрый платок.

— Теперь это как… как солому жевать. Как помои. Беру ложку, подношу ко рту — и не могу проглотить. Физически не могу. Тело отказывается. Он и до этого готовил не очень вкусно, но после вашей еды…

Передо мной сидел натуральный наркоман, только здесь наркотиком стал вкус — тот, что открылся ему на моем ужине. Мокрицын и раньше не голодал, но теперь он напоминал человека, который всю жизнь пил дешевую брагу, а потом случайно глотнул элитного вина. И всё. Назад дороги нет. Старое пойло в горло не лезет.

— Я не сплю, — продолжал судья, и голос его стал совсем жалким. — Лежу ночами и думаю о вашем супе и паштете. О том петухе в вине. Закрываю глаза — и чувствую запах, вкус, всё. А потом просыпаюсь, иду на кухню, а там… — он махнул рукой, — … там ничего. Пустота.

Вот оно. Три дня без моей еды превратили городского судью в трясущуюся развалину. Он пришёл ко мне и Кириллу, к людям, которых сам же обобрал на тысячу двести серебра, пришёл и сидит тут, жалуется на жизнь, вытирает пот и ждёт, что я его пожалею.

Не дождёшься.

— Помогите мне, — выдохнул Мокрицын. — Пожалуйста. Я заплачу, сколько скажете. Научите моего повара. Или составьте список, что покупать, как готовить. Или… или приходите к нам обедать раз в неделю, готовьте сами, я оплачу всё — продукты, ваше время, что угодно. Только сделайте что-нибудь.

Он поднял на меня глаза и уставился взглядом побитой собаки, которая не понимает, за что её бьют, но готова на всё, лишь бы прекратили.

— Я не могу так больше, — прошептал судья. — Не могу.

Я молчал ещё несколько секунд. Смотрел на этого потного, жалкого человека, сломленного собственной жадностью и обжорством, и думал о том, как легко можно сделать из врага друга или раба. В зависимости от того, что тебе нужно.

Мне нужны были деньги и связи, а еще человек в городской управе, который будет обязан мне по гроб жизни.

А Мокрицыну нужна была еда.

Отлично, — подумал я. — Приступим.

Мокрицын говорил и говорил.

Сбивчивые, торопливые слова лились из него потоком. Он перескакивал с одного на другое. Обещал деньги, услуги, связи, знакомства, покровительство. Голос его становился всё выше, руки всё больше размахивали, платок давно упал на пол и был забыт.

— … и если вам нужно что-то с Гильдией, я могу поговорить, у меня есть выходы, Белозёров не единственный, кто решает дела в этом городе, поверьте, я знаю людей, которые…

Я поднял руку.

Мокрицын осёкся на полуслове. Рот его остался открытым, глаза уставились на меня с собачьей надеждой.

— Игнат Савельевич, — сказал я спокойно. — Вы понимаете, в чём ваша настоящая проблема?

Он моргнул.

— Я… еда. Вкус. Я же объяснил…

— Нет. — Я покачал головой. — Еда — это следствие, а причина в другом.

Мокрицын нахмурился, пытаясь понять, куда я веду. Толстые щёки затряслись от напряжения.

— Не понимаю…

Я спокойно посмотрел ему прямо в глаза без злости или насмешки.

— Вам бы похудеть, Игнат Савельевич. — это была просто констатация факта, как если бы я говорил о погоде или ценах на зерно.

Повисла тишина.

Мокрицын замер. Его рука, которая тянулась поправить воротник, застыла на полпути. Рот так и остался приоткрытым, но из него не вылетало ни звука.

На его лице сначало появилось непонимание — мозг отказывался обрабатывать услышанное. Потом узнавание — слова дошли, смысл проник в мозг. Потом…

От шеи к лицу медленно начала подниматься краска. Залила подбородок, щёки, лоб. Уши стали пунцовыми.

Я смотрел на это и думал: интересно, ему вообще когда-нибудь такое говорили? Жена — вряд ли, побоялась бы. Слуги — тем более. Друзья, если они есть, наверняка подлизывались и льстили. А враги… враги предпочитали шептаться за спиной, а не резать правду в лицо.

Никто за всю его жизнь не сказал ему простых слов: ты жирный, и это проблема.

До сегодняшнего дня.

Мокрицын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На лбу вздулась вена, глаза налились кровью. В них плескалось что-то тёмное, опасное — смесь стыда и ярости, которая могла выплеснуться в любую секунду.

Я ждал и Мокрицын взорвался.

— Как ты смеешь⁈