Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 12

Еремей Захарович читал отчёт о ценах на зерно.

Поставки из южных провинций задерживались — ранние морозы перекрыли речные пути. Это означало рост цен к весне процентов на двадцать, а если зима затянется — на все тридцать. Белозёров сделал пометку на полях: скупить запасы у мелких торговцев сейчас, пока не сообразили.

В камине потрескивали дрова. Бокал вина стоял на подлокотнике кресла — терпкий, с нотами чёрной смородины, двенадцатилетней выдержки. Белозёров отпил, не отрываясь от цифр. Хороший вечер. Спокойный. Дела шли своим чередом — так, как он любил.

«Золотой Гусь» его не беспокоил. Вексель на две тысячи серебром, срок — десять дней, из которых осталось восемь. Кирилл уже ничего не изменит как бы не старался. Долг есть долг. Закон есть закон. Белозёров умел ждать.

Стук в дверь — торопливый, сбивчивый — отвлек его от размеренных мыслей.

Он поморщился. Слуги знали: в такое время беспокоить только по срочным делам.

— Войди.

Дверь распахнулась с грохотом. Павел ввалился в кабинет, и Белозёров почувствовал привычную волну брезгливости.

Владелец «Сытого Монаха» выглядел так, будто за ним гнались собаки. Лицо красное, блестящее от пота. Бархатный камзол — дорогой, но безвкусный из-за большого количества золотого шитья — сбился набок. На пальцах поблёскивали перстни, которые на нём смотрелись как побрякушки на ярмарочном шуте.

— Шеф… Еремей Захарович… — Павел задыхался, хватал ртом воздух.

— Дверь.

— Что?

— Закрой дверь и вытри лицо. Ты капаешь на мой ковёр.

Павел дёрнулся, захлопнул дверь, вытащил платок и принялся промокать лоб. Его руки тряслись.

Белозёров отложил отчёт и откинулся в кресле. Он уже понял — что-то случилось. Павел никогда не являлся без приглашения, если только не случалось нечто из ряда вон.

— Говори.

— «Гусь». Ужин. Я был там, смотрел…

— И?

Павел сглотнул. Кадык дёрнулся на шее.

— Триумф, Еремей Захарович. Полный триумф.

Белозёров не двинулся. Только пальцы на подлокотнике чуть сжались.

— Продолжай.

— Я сидел у себя в трактире на втором этаже. Видел, кто приезжает, кто уезжает… — Павел говорил быстро, глотая окончания. — Гости начали выходить около девяти. И они… Еремей Захарович, они были счастливы… все без исключения.

— Кто именно?

— Все! Елизаров орал на всю улицу, что это лучший ужин в его жизни. Лез обниматься к какому-то громиле — из тех, что охраняли вход. Зотова… — Павел осёкся.

— Что Зотова?

— Улыбалась. Я своими глазами видел. Зотова улыбалась.

Белозёров медленно повернул перстень на пальце. Зотова. Старая змея, которая не улыбалась даже на собственных именинах. Если она вышла довольной — значит, произошло что-то… неожиданное.

— Посадник?

— Был. Уехал последним. Лица не видел, но… — Павел замялся, — кучер его выглядел довольным. А этот старый хрыч вечно рожу кривит, да вы и сами знаете.

Белозёров молча смотрел в огонь. Новости были неприятными, но не катастрофическими. Один удачный ужин ничего не меняет. Долг остаётся долгом.

— Что ещё?

Павел вдруг оживился — вспомнил что-то:

— Ещё странность была. В конце, перед тем как гости начали разъезжаться… Этот повар, Александр, он достал какую-то штуку. Чёрную. Вроде дощечки.

— Дощечки?

— Деревянная пластина. Маленькая, в ладонь. Показал всем, повертел в руках…

— И что? Продал?

— В том-то и дело, что нет! — Павел всплеснул руками. — Спрятал обратно в карман. Никому не дал. Елизаров потом кричал на всю улицу: «Я хочу эту метку! Наглец!» А купец Рябов… Рябова вообще не пустили. Он деньги предлагал — развернули у дверей.

Белозёров нахмурился.

Чёрная дощечка. Метка. Не продал, хотя мог. Рябова не пустили за деньги… Что-то здесь было. Какой-то ход, которого он не понимал. А Белозёров не любил не понимать.

— Свободен, — сказал он.

— Еремей Захарович, я…

— Свободен.

Павел попятился к двери, кланяясь на каждом шагу. Дверь закрылась за ним — на этот раз тихо.

Белозёров остался один.

Огонь в камине догорал, рассыпая искры.

Еремей Захарович сидел неподвижно, глядя на угли и совсем забыв про бокал с вином. Пальцы медленно вращали золотой перстень печатью гильзии на безымянном пальце. Старая привычка, которую он позволял себе только наедине.

Чёрная дощечка.

Он перебирал в памяти слова Павла, раскладывая их как костяшки на счётах. Повар показал всем какую-то деревяшку и спрятал обратно в карман.

Зачем?

Белозёров не любил вопросов без ответов. Каждое действие должно иметь цель, каждый ход — смысл. Если человек отказывается от денег — значит, он либо дурак, либо играет в игру, правила которой ты не знаешь.

Этот повар не похож на дурака.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом лежал ночной город — россыпь огней в темноте, дымки над крышами. Его город, торговые пути, склады и его деньги, текущие по этим улицам как кровь по венам.

Что ты задумал, мальчишка?

Белозёров попытался поставить себя на место противника. Молодой повар, без связей, капитала и поддержки Гильдии. Влез в долговую яму вместе с Кириллом. Устроил ужин для элиты — рискованный ход, но, судя по всему, удачный. И в конце — эта метка.

Показал, но не дал. Создал желание, но не удовлетворил его.

Еремей Захарович нахмурился. Что-то в этом было знакомое. Какой-то принцип, который он сам использовал десятки раз…

Мысль пришла внезапно, как щелчок замка. Он сам строил на этом половину своих сделок. Ограничь предложение — и спрос взлетит. Скажи человеку «нельзя» — и он захочет втрое сильнее.

Мальчишка играл в его игру.

Белозёров вернулся к креслу и сел, сложив пальцы домиком перед лицом. Раздражение отступило. Эмоции — удел слабых. Он не станет злиться на крысу, которая прогрызла мешок с зерном. Просто поставит капкан.

Итак. Факты.

Ужин прошёл успешно. Элита довольна. Зотова улыбалась — а эта старая карга не улыбается даже собственному отражению. Посадник уехал последним, что само по себе знак внимания. Елизаров орал о каких-то метках…

Вывод: Он хочет добавить что-то эдакое в трактир Кирилла. Возможно, организовывать что-то наподобие таких вот закрытых ужинов для своих.

Самое плохое, что завтра весь город будет говорить о «Золотом Гусе». Слухи разлетятся быстрее, чем голуби с рыночной площади. Каждый, кто считает себя кем-то, захочет попробовать эту кухню. Все они принесут им деньги.

Если у них будет выручка — они закроют долг.

Белозёров постучал пальцами по подлокотнику. Тук-тук-тук.

Восемь дней до срока. Две тысячи серебром. Он был уверен, что Кирилл не соберёт и половины — старый трактир с разбежавшейся командой, подмоченная репутация, отсутствие клиентуры. Математика была на стороне Белозёрова.

Но математика не учитывала повара.

Этот Александр — неконтролируемая переменная. Он уже доказал, что умеет удивлять: сначала ярмарка, теперь этот ужин. Если дать ему восемь дней свободы — кто знает, что он ещё выкинет?

Нельзя давать ему восемь дней.

Белозёров поднялся и подошёл к столу. Разложенные бумаги смотрели на него ровными столбцами цифр — долги, расписки, векселя.

Судья Мокрицын. Жирный, продажный, трусливый — идеальный инструмент. Именно он накинул пени на долг Кирилла, превратив восемьсот серебра в две тысячи. Именно он подпишет приказ о досрочном взыскании, если правильно попросить.

А Еремей Захарович умел просить правильно.

Он сел за стол, придвинул чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Почерк у него был каллиграфический, выработанный годами — каждая буква как маленькое произведение искусства.

«Любезный…»

Нет. Не письмо. Такие дела решаются лично.

Белозёров отложил перо и откинулся в кресле. Завтра утром он нанесёт визит Судье. Не в казённый кабинет, а приедет домой и поговорит за завтраком. Там, где Мокрицын расслаблен и податлив можно говорить без протоколов.

Ты хочешь играть мальчик? Играй. А я сыграю в то, что умею лучше всего.

Он допил одним глотком. Вино отдавало горечью — передержал у огня.

Восемь дней — слишком много. Три дня — в самый раз. Три дня на сбор денег, которых у них нет. Три дня паники, беготни, унижений. А потом — приставы на пороге, опись имущества, позорный торг.

И никакие чёрные метки уже не помогут.

Белозёров позвонил в колокольчик. Через минуту в дверях появился слуга.

— Завтра в семь утра — карету. Еду к Судье Мокрицыну.

— Слушаюсь, Еремей Захарович.

Слуга исчез так же беззвучно, как появился.

Белозёров подошёл к камину и бросил в угли недописанное письмо. Бумага вспыхнула, свернулась чёрными лепестками и рассыпалась пеплом.

Приятных снов, повар. Наслаждайся своим триумфом. Он продлится недолго.

Посадник

Карета покачивалась на ухабах, и Михаил Игнатьевич позволил себе прикрыть глаза.

Он устал. Не от ужина — ужин был превосходен, лучшее, что он ел за последние годы. Устал от игры. От необходимости держать лицо, взвешивать каждое слово, замечать каждый взгляд. Возраст — не шутка. Тело напоминало о себе всё чаще: ноющая спина, тяжесть в ногах, туман в голове к концу дня.

Но голова пока работала. Это главное.

Жена дремала напротив, укутавшись в меховую накидку. Марья Дмитриевна — верная спутница, мать его детей, женщина, которая за много лет брака научилась молчать, когда нужно. Сейчас — нужно. Михаил Игнатьевич думал.

За окном проплывал ночной город. Фонари у богатых домов, тусклые огоньки в окнах победнее, темнота переулков. Двенадцать лет он управлял всем этим. Двенадцать лет балансировал между Гильдией и Советом, между купцами и ремесленниками, между законом и целесообразностью.

Иногда ему казалось, что он канатоходец над пропастью. Один неверный шаг — и всё рухнет.

Не сегодня, — подумал он. — Сегодня был хороший вечер.

Мысли вернулись к ужину. К молодому повару в белом кителе, который смотрел на него без страха — редкость в наше время. К еде, от которой даже Марья оживилась и съела две порции десерта. К странной сцене в конце, когда мальчишка достал чёрную деревяшку и показал всем, будто фокусник на ярмарке.

Михаил Игнатьевич усмехнулся в темноте кареты.

Он видел, как загорелись глаза у гостей. Как Елизаров — громогласный дурак, но дурак богатый и влиятельный — чуть не подавился от желания заполучить эту метку. Даже Зотова, старая змея, подалась вперёд с интересом.

Не дал. Показал — и спрятал. Умно.

В отличие от большинства людей за тем столом, Посадник понимал, что произошло. Он сам использовал этот приём десятки раз — в политике, в переговорах и управлении городом. Создай желание. Ограничь доступ. Пусть они сами придут к тебе, умоляя.

Мальчишка был манипулятором. Природным, интуитивным — или обученным? Неважно. Важно, что он умел управлять жадностью, а жадность — самый надёжный рычаг.

Карета свернула на Соборную площадь. Михаил Игнатьевич открыл глаза и посмотрел на силуэт храма — тёмную громаду с золотыми куполами, едва различимыми в свете луны. Сколько раз он стоял там, на ступенях, принимая присягу, объявляя указы, хороня тех, кого пережил…

Память услужливо подбросила картинку из прошлого. Сорок лет назад. Пограничье. Он — молодой интендант при войске, мальчишка с чернильными пальцами и счётами в обозе. Вокруг — грязь, кровь, хаос войны. Воины мрут, потому что обозы застряли в распутице. Командиры орут, требуют невозможного. А он — считает, договаривается, выкручивается.

Тогда он понял главное: миром правят не мечи и не знамёна. Миром правит тот, кто контролирует снабжение. Кто знает, откуда берётся хлеб и куда уходят деньги.

Война закончилась. Он вернулся домой не героем — героями стали те, кто махал оружием. Он вернулся с пониманием и связями. С записями, полными имён людей, которые были ему должны. Умением делать так, чтобы всем хватало — и чтобы он не оставался внакладе.

Купечество далось легко. Политика — чуть сложнее, но он справился. И вот двенадцать лет назад он стал Посадником.

И теперь какой-то повар напоминает мне о молодости.

Михаил Игнатьевич снова усмехнулся. Было в этом Александре что-то… знакомое. Та же хватка. Способность видеть на три хода вперёд и дерзость человека, которому нечего терять.

Или есть что терять, но он готов рискнуть.

Карета миновала площадь и покатила по Длинной улице. До дома оставалось минут десять. Михаил Игнатьевич прикрыл глаза снова, но уже не от усталости — от необходимости сосредоточиться.

Итак. Расклад.

Белозёров — жирный кот, который обнаглел. Его Гильдия душит город, выжимает соки из каждого ремесленника и торговца. Формально — всё законно. Фактически — монополия, которая платит Посаднику всё меньше налогов и требует всё больше уступок.

Михаил Игнатьевич терпел. Терпел, потому что Гильдия — это стабильность. Ссориться с Белозёровым означает войну, а война плоха для торговли. Потому что у него не было инструмента, чтобы поставить Еремея на место.

А теперь, кажется, есть.

Повар. Безродный мальчишка, который объявил войну Гильдии. Связался с Угрюмым — а Угрюмый контролирует Слободку. Который накормил элиту города так, что даже Зотова улыбалась. Не побоялся отказать Елизарову — Елизарову! — в его требовании.

Голодный и злой, — подумал Посадник. — Именно то, что нужно.

Белозёров наверняка уже знает об успехе ужина и злится своей расчетливой злостью, которая опасна сама по себе. Он ударит. Обязательно ударит, потому что не умеет иначе. Судья, проверки, блокада поставщиков — арсенал у него богатый.

Вопрос в том, выживет ли повар под этим ударом.

Если выживет — значит, годится и можно вкладываться. Значит, появился инструмент, которым можно кусать Гильдию за пятки, не пачкая собственных рук.

Если не выживет — что ж, одним амбициозным дураком меньше. Город не заметит.

Марья Дмитриевна шевельнулась напротив, открыла глаза:

— Михаил, ты не спишь?

— Думаю.

— О поваре? — она всегда была проницательной. — Тебе понравилось.

— Еда понравилась, — уклончиво ответил он.

— Еда была чудесной, но ты смотрел не на еду. Ты смотрел на него.

Михаил Игнатьевич промолчал. Жена знала его слишком хорошо.

— Он опасен, — сказала Марья негромко. — Такие люди всегда опасны. Они не знают своего места.

— Может быть, а может, именно такие люди меняют места для всех остальных.

Она покачала головой, но спорить не стала. За окном показались ворота особняка — кованые, с гербом города, освещённые факелами.

Карета остановилась. Слуга распахнул дверцу, подал руку Марье Дмитриевне.

Михаил Игнатьевич вышел последним. Постоял секунду, глядя на небо — чёрное, усыпанное звёздами и такое бесконечное. Где-то там, в городе, молодой повар праздновал свою маленькую победу. Или уже готовился к следующему бою — с такими людьми никогда не знаешь.

Давай, мальчик, — подумал Посадник, поднимаясь по ступеням. — Удиви меня ещё раз. Покажи, что ты стоишь моего внимания.

Дверь особняка закрылась за ним.

Город спал, не зная, что над ним сошлись три силы: жадность Гильдии, расчёт власти и дерзость человека, которому нечего терять.

Утро покажет, кто окажется сильнее.