Шеф с системой. Трактир Веверин

Глава 11

Тишина висела в зале такая, что с улицы были слышны шаги прохожих.

Я спрятал метку в карман и позволил себе не торопиться. Свечи потрескивали в канделябрах, отбрасывая на лица гостей мягкие тени. Где-то в углу скрипнул стул — кто-то подался вперёд, пытаясь лучше разглядеть мои руки, словно метка могла материализоваться снова.

Пусть переварят и осознают, что именно я им предложил — и чего не предложил.

Елизаров осознал первым. Он был из тех, кто думает вслух и громко.

Стул с грохотом полетел назад, когда он вскочил, раскрасневшийся от вина и азарта. Бокал на столе опасно качнулся, Угрюмый придержал его машинально, не отрывая взгляда от винного магната.

— Эй, повар! — Елизаров хлопнул ладонью по столу с такой силой, что подпрыгнула солонка. — Мне давай! Эту деревяшку — мне! Хочу видеть твой трактир, слышишь⁈

Волк за его плечом усмехнулся уголком рта. Угрюмый даже бровью не повёл — за вечер он явно привык к манере соседа вести беседу.

Весь зал замер в ожидании. Я чувствовал на себе любопытные и настороженные взгляды. Жена Посадника приложила руку к груди, словно от волнения. Ювелир привстал, вытянув шею. Даже Зотова чуть наклонила голову, и в её прозрачных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

Я улыбнулся Елизарову — легко, без вызова и без заискивания.

— Всему своё время, Данила Петрович. Сначала мы должны достроить сцену для представления.

И пошёл к двери в кухню, не оборачиваясь.

Спиной чувствовал их взгляды — пятьдесят три пары глаз буравили затылок. Шаги мои гулко отдавались в наступившей тишине. Кто-то кашлянул. Звякнул бокал о тарелку.

Рука легла на дверную ручку.

И тут Елизаров разразился хохотом.

— Отшил! — Он согнулся пополам, хлопая себя по бёдрам. — Нет, вы видели⁈ Меня! Отшили! Данилу Елизарова, который половину погребов в городе снабжает!

Кто-то нервно хихикнул. Жена кожевенника прикрыла рот веером, пряча улыбку.

— Ха! — Елизаров утёр слёзы, выступившие от смеха. — Нет, ну каков наглец! Угрюмый, друг, ты видел⁈ Парень-то с яйцами!

— Видел, — буркнул тот, и в его голосе мне почудилось одобрение.

— С яйцами! — повторил Елизаров с восторгом. — Люблю таких! Терпеть не могу лизоблюдов, а этот — этот мне нравится!

Я обернулся у самой двери.

Посадник сидел неподвижно. Руки сложены на столе, лицо словно застыло, но в уголках губ, в самой глубине тёмных глаз я все же заметил кое-что. Это было признание. Он увидел игру, понял ставки и принял правила.

Наши взгляды встретились на секунду.

Я толкнул дверь и скрылся на кухне.

Матвей встретил меня у плиты.

— Всё хорошо? — спросил он шёпотом. — Там такой грохот был…

— Елизаров, — объяснил я. — Буянит от восторга.

Матвей кивнул с облегчением. Настя и Агафья домывали горшочки из-под супа, Гришка складывал чистые тарелки стопками. Кухня работала как часы, и моё присутствие здесь было лишним.

Я выждал некоторое время, чтобы эффект от моего ухода не смазался и вернулся в зал.

Гости уже поднимались из-за столов. Зал наполнился совсем другими звуками — шорохом тяжёлых тканей, стуком отодвигаемых стульев, приглушёнными голосами. Пахло догорающими свечами и остатками еды.

Официанты сновали между гостями, помогая дамам накинуть шубки, подавая мужчинам трости и шляпы. Никто не спешил к дверям — все хотели ещё потолкаться, обменяться впечатлениями, поймать чужой взгляд и поговорить. Обсудить ужин и произошедшее.

Я занял позицию у выхода. Кирилл встал рядом, бледный, но спина прямая, подбородок поднят. Молодец. Держится. Чуть позади застыл Волк, скрестив руки на груди — живой памятник невозмутимости. Дарья замерла у стены, готовая сорваться с места по первому знаку.

Поток гостей двинулся к дверям.

— Восхитительно! — Жена кожевенника налетела на меня, схватила за руку и затрясла с энтузиазмом ярмарочной торговки. — Просто восхитительно! Эта груша! Этот петух! Мы обязательно приедем в ваш «Веверин», слышите? Обязательно!

Я улыбнулся, осторожно высвобождая пальцы. Она так и не поняла, что приехать — мало. Нужно быть приглашённым.

За ней возник Ювелир, склонился к моему уху:

— Молодой человек, если понадобится посуда, столовое серебро, украшения для зала — обращайтесь. Предложу условия, от которых не откажетесь.

— Благодарю. Обдумаю.

Он отошёл, недовольно поджав губы. Ему хотелось конкретики, договорённости, пожатия рук, а получил — «обдумаю».

Гости тянулись мимо нескончаемым потоком. Похвалы сыпались как горох — одни искренние, другие натужные, третьи отвешивались с откровенным расчетом. Я кивал, улыбался, благодарил и не обещал ничего. Каждый пытался зацепиться, обозначить свой интерес, выделиться из толпы.

Потом появился купец средней руки — из тех, кого сажают за дальний стол и забывают к середине вечера. Весь ужин он пыжился, говорил громче соседей, смеялся первым и громче всех. Пытался занять больше места, чем ему отвели.

Сейчас он остановился прямо передо мной, перегородив проход грузным телом. За его спиной люди притихли — чувствовали, что сейчас что-то будет.

Он сунул руку за пазуху и достал кошель. Потряс — внутри увесисто звякнуло.

— Ну так что? — Ухмылка расползлась по его красному лицу. — Насчёт приглашения. Плачу звонкой монетой, не поскуплюсь. Запиши меня, парень.

За его плечом кто-то тихо охнул. Жена Судьи прикрыла рот веером.

Я посмотрел на тугой кошель. Там наверняка целое состояние по меркам этого мира. Потом поднял взгляд на его самодовольное лицо. Он не сомневался, что сейчас всё решит. Золото и серебро же. Золото решает всё.

— Золото здесь ни при чём, — сказал я.

Его улыбка дрогнула.

— Что?

— На этом ужине, — я говорил негромко, но в наступившей тишине меня точно слышал каждый, — оценивали не только вы нас.

Он нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. За его спиной начались шепотки, шорохи, быстрые переглядывания.

— Я пришлю приглашение тем, кого захочу видеть своим гостем. — Голос мой был ровным, почти скучающим. — А кого не захочу — не пришлю. Хоть всю казну вынеси.

Тишина загустела еще сильнее.

Купец стоял, разинув рот, всё ещё сжимая кошель в побелевших пальцах. До него медленно и мучительно доходил смысл сказанных мною слов. До остальных тоже доходило.

Их оценивали.

Всё это время, пока они ели, пили, смеялись и снисходительно поглядывали на молодого повара — он смотрел на них. Взвешивал и решал.

Я видел, как меняются лица вокруг. Как гаснет снисходительность и на ее место приходит другое чувство — неуверенность, тревога, острое желание понравиться.

Купец наконец захлопнул рот. Сунул кошель обратно за пазуху, дёрнул плечом и вышел, не попрощавшись. Уши у него пылали маковым цветом.

Остальные потянулись следом — но шли теперь иначе. Тише, медленнее, задумчивее. Я читал вопрос в каждом взгляде, в каждой натянутой улыбке: А меня — выберут? А я — понравился? А что я сделал не так?

Вот так, — подумал я, провожая их взглядом. — Теперь вы понимаете, кто здесь решает.

Поток гостей редел, когда к выходу подошел Судья.

Я узнал его походку раньше, чем увидел лицо — вальяжную, походку человека, привыкшего, что перед ним расступаются. Дородное тело, обтянутое дорогим сукном. Золотая цепь на груди — знак должности. Сытое, лоснящееся лицо с маленькими глазками, утонувшими в складках щёк.

Его честь Игнат Савельевич Мокрицын. Городской судья. Человек, который одним росчерком пера превратил долг Кирилла из восьмисот серебра в две тысячи.

Наверняка его пухлые руки, унизанные перстнями, подписывали бумагу о конфискации моей печи и всех продуктов, которые я собирался везти на ярмарку. «Жалоба поступила, — сказал тогда пристав, пряча глаза. — Порядок такой».

Жалоба. От анонимного доброжелателя. Разбирательство, которое так и не состоялось, потому что товар «испортился» в подвалах стражи.

Я ничего не забыл.

Судья остановился перед Кириллом и одарил его масляной и покровительственной улыбкой. От него пахло вином и потом.

— Воронцов! — Он хлопнул Кирилла по плечу, заставив того пошатнуться. — Славный ужин, славный! Давно так не едал. Этот петух — объедение, честное слово.

— Благодарю, ваша честь, — Кирилл склонил голову. — Рады, что угодили.

— Угодили, угодили… — Судья понизил голос, придвинулся ближе. Я стоял в двух шагах и слышал каждое слово. — Слушай, Кирилл. Я тут подумал. Мы же с тобой давние знакомцы, верно? Сколько лет друг друга знаем?

— Пятнадцать, ваша честь. Почти шестнадцать.

— Вот! — Судья поднял палец. — Шестнадцать лет! Это не шутка. И я, знаешь, не зверь какой. Понимаю, что времена нынче трудные…

Он сделал паузу, ожидая реакции. Кирилл стоял, не дыша.

— В общем, — Судья перешёл почти на шёпот, — если тебе нужно… я мог бы придержать исполнение по векселю. Ну, знаешь. Дать отсрочку. Недельку, может, две.

Я заметил, как дрогнули плечи Кирилла, а в глазах вспыхнула надежда. Неделя. Две недели. Это время. Шанс. Это…

— Ваша честь, — голос Кирилла дрогнул, — это было бы…

— Не нужно.

Я произнес это негромко и спокойно, как будто отказывался от второй порции супа.

Судья медленно повернул голову. Его маленькие глазки впились в меня, пытаясь понять — ослышался ли он.

— Что?

— Благодарю за предложение, ваша честь. — Я выдержал его взгляд, не моргая. — Но отсрочка не понадобится. Мы выплатим всё. В срок.

Кирилл рядом со мной побелел. Я чувствовал, как он дёрнулся — хотел что-то сказать, возразить, схватить меня за рукав, но промолчал. Умница.

Судья смотрел на меня тяжелым взглядом. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то неприятное под маской добродушия.

— Вот как, — произнёс он наконец. — Ну что ж. Дело твоё, Кирилл.

Он сказал «твоё», глядя на меня.

— Срок — через восемь дней, — добавил он, и в его голосе лязгнул металл. — Ни днём позже. Надеюсь, твой… партнёр… понимает, что такое закон.

— Понимаю, ваша честь, — ответил я ровно. — Лучше многих.

Что-то мелькнуло в его глазах — неуверенность? Подозрение? Он привык, что перед ним гнутся, заискивают, просят. А тут — мальчишка-повар смотрит прямо, говорит спокойно и отказывается от милости, которую не просил.

Ты ещё не понял, — подумал я, глядя в его сытое лицо. — Ты думаешь, что это ты мне отказал. А это я — тебе. И когда-нибудь ты вспомнишь этот вечер.

Судья фыркнул, развернулся и двинулся к выходу. Его жена семенила следом, так и не произнеся за весь вечер ни слова.

Кирилл дождался, пока за ними закроется дверь, и схватил меня за локоть.

— Саша, — прошипел он, — ты с ума сошёл⁈ Он же предлагал отсрочку! Неделю! Это же…

— Это цепь, — перебил я тихо. — Возьмёшь отсрочку — станешь должен ему лично. И должен будешь не деньги, а услугу. Он собирает услуги, как другие собирают долговые расписки.

Кирилл открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но…

— Мы справимся сами, — сказал я. — Без его милостей.

И отвернулся к следующему гостю, давая понять, что разговор окончен.

Гостей осталось совсем мало, когда от стола у окна поднялась Зотова.

Она двигалась неторопливо, с достоинством женщины, которой некуда спешить и незачем суетиться.

Рядом с ней семенила Маша.

Девочка держала Зотову за руку. Главную сплетницу города, перед которой заискивали купцы и которой побаивались даже в Посадниковом доме. Держала крепко, по-хозяйски, как будто имела на это полное право.

Зотова не отнимала руки.

Они остановились у выхода. Варя шла следом, за ней тянулись остальные дети — усталые, сонные, но довольные. Сенька зевал так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть.

— Приходите ещё! — Маша задрала голову, глядя на Зотову снизу вверх. В её голосе звенела искренность, которую не подделаешь. — Обязательно приходите! Я вам куклу покажу, у меня есть кукла, Варя сшила, она красивая, у неё платье синее и волосы из ниток, настоящие почти!

Зотова посмотрела на девочку. Строгое лицо, поджатые губы, прозрачные светлые глаза, но что-то в них дрогнуло, когда Маша улыбнулась ей открытой детской улыбкой.

— Обязательно, дитя, — сказала Зотова, и голос её прозвучал очень мягко. — Обязательно приду.

Она наклонилась — медленно, словно это давалось ей с трудом — и коснулась губами Машиного лба. Быстро, почти незаметно. Выпрямилась, одёрнула платье.

Маша просияла так, будто её поцеловала сама императрица.

— Варя, Варя! — Она метнулась к ней, дёргая её за рукав. — Она придёт! Тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть!

— Тише, Гришу разбудишь, — шикнула Варя, но в её глазах плясали искорки. Она склонила голову перед Зотовой: — Благодарим за честь, сударыня. Доброй ночи вам.

Зотова кивнула ей — коротко, но без обычной холодности — и двинулась к двери.

Я стоял у самого выхода. Она должна была пройти мимо меня.

Шаг. Другой. Шорох платья по каменному полу.

Она остановилась. Не повернулась, не посмотрела на меня — просто замерла на мгновение, глядя прямо перед собой.

— Вы очень рисковый молодой человек, — произнесла она тихо, одними губами. Так, чтобы слышал только я. — Слободка. Чёрные метки. Отказ Судье. Вы либо безумец, либо игрок, который видит доску лучше других.

Я молчал. Ждал.

— Но вы не глупец, — продолжила она после паузы. — Глупцы не умеют так готовить, так говорить. И так смотреть.

Она чуть повернула голову — ровно настолько, чтобы я увидел профиль, острый подбородок, тонкие губы.

— Ужином я довольна… Но представлением — довольна ещё больше.

И пошла к выходу, не дожидаясь ответа.

Волк распахнул перед ней дверь. Зотова вышла в ночь, где её ждала скромная карета без гербов и позолоты. Села, не оглядываясь. Дверца захлопнулась, кучер щёлкнул вожжами.

Я смотрел вслед удаляющемуся экипажу и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди.

Зотова — женщина, чьё слово может вознести или уничтожить. Завтра она начнёт говорить. Послезавтра — заговорит весь город. И она сказала: «Довольна».

Сейчас она не похвалила меня, а благословила.

Последняя карета скрылась за поворотом, и улица опустела.

Факелы у входа догорали, бросая рваные тени на мостовую. Где-то вдалеке брехала собака. Холодный ночной воздух пах дымом, снегом и чем-то неуловимо свежим — то ли свободой, то ли облегчением.

Я стоял на крыльце, глядя в темноту.

За спиной скрипнула дверь — и тишину разорвало.

— Мы сделали это! — Настя вылетела на крыльцо первой, подпрыгивая на месте. — Сделали! Сделали!

За ней высыпали остальные — Гришка, Агафья, Матвей, Тимка. Следом — Дарья с официантами, Петька с Лёшкой и Федькой. Варя с детьми. Угрюмый с Волком и Быком. Кирилл.

— Вы видели⁈ — Петька схватил Леньку за плечи и затряс. — Видели рожу того купца с кошельком⁈ Красный как рак!

— А Елизаров! — Гришка размахивал руками, изображая. — «Мне давай! Хочу видеть твой трактир!» — и бух стулом!

— Тише вы, — шикнула Варя, но сама улыбалась. Гриша, прикорнувший на стуле, даже не шевельнулся — спал мертвецким сном. — Соседей перебудите.

— Да плевать на соседей! — Матвей, обычно сдержанный, хлопнул Тимку по спине. — Мы это сделали, понимаешь⁈ Посадник ел мой соус! Посадник!

Угрюмый стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Не улыбался — но и обычной угрюмости в лице не было. Волк рядом с ним негромко хмыкал, глядя на веселящуюся молодёжь.

— Неплохо, повар, — сказал Угрюмый, поймав мой взгляд. — Неплохо. Елизаров мне понравился.

— Он тебе литр вина обещал прислать, — напомнил Волк.

— Два. Я торговался, пока ты в сортир ходил.

Дарья обнимала своих официантов, вцепившись в них так, будто боялась, что они исчезнут. По её щекам текли слёзы, но она смеялась.

— Справились, — всхлипывала она. — Господи, справились же…

Маша дёргала Сеньку за рукав:

— А тётя Аглая Павловна придёт куклу смотреть! Она обещала!

— Кто такая Аглая Павловна? — не понял Сенька, который с ней за одним столом сидел.

— Зотова! Строгая такая, седая! Ты что забыл⁈

— Зотова⁈ — Сенька вытаращил глаза. — Та самая ведьма, которой все боятся⁈

— Она не ведьма! Она хорошая!

Я смотрел на них — на эту разношёрстную толпу, которая ещё месяц назад не знала друг друга. Повара и подсобники, официанты и бандиты, дети и взрослые. Слободка и город. Все вместе, все — мои.

Мы сделали это, — подумал я. — Первый этап завершен.

Но праздновали не все.

Кирилл стоял рядом со мной на крыльце, чуть позади. Не кричал, не смеялся и не обнимался с остальными. Смотрел на веселье с выражением человека, который видит приближающуюся бурю, пока другие радуются солнцу.

Я подошёл к нему.

— Кирилл.

Он вздрогнул, повернулся. Лицо его было бледное, под глазами тени, в уголках рта залегли глубокие складки.

— Саша, — он говорил тихо, почти шёпотом, — ты понимаешь, что мы наделали?

— Накормили полсотни человек. По-моему, неплохо.

— Не шути. — Он облизнул губы. — Ты пообещал им… ты сказал Посаднику… Слободка, метки, закрытый клуб… Если мы не вытянем — нас уничтожат. Посмешищем станем на весь город.

— Не станем.

— Откуда ты знаешь⁈ — Голос его сорвался, он тут же оглянулся — не услышал ли кто. Понизил тон: — У нас восемь дней до выплаты. Восемь! Две тысячи серебра! Где мы их возьмём⁈

Я положил руку ему на плечо. Сжал — крепко, уверенно.

— Кирилл. Посмотри на них.

Он посмотрел. На Настю, которая кружилась с Агафьей. На Матвея, который что-то втолковывал Тимке, размахивая руками. На Угрюмого, который слушал очередную байку Ивана с каменным лицом, но не уходил.

— Час назад, — сказал я, — эти люди накормили городскую верхушку так, что те вылизывали тарелки. Судья, который всю жизнь ел в лучших местах, сказал, что ничего подобного не пробовал. Елизаров орал на весь зал, что любит меня. Жена Посадника вымакивала соус хлебом — она, в своих бриллиантах и бархате.

Кирилл молчал.

— Если бы мы взяли отсрочку у Судьи, — продолжил я, — мы стали бы должниками. Просителями. Людьми, которые выживают из милости. А сейчас — посмотри, что происходит.

— Что?

— Они хотят к нам попасть. — Я усмехнулся. — Не мы к ним — они к нам. Весь вечер они пытались понравиться, подлизаться, купить приглашение. Ты видел того купца с кошельком? Он предлагал золото — а я ему отказал. И знаешь что? Завтра он будет хотеть попасть в «Веверин» ещё сильнее.

Кирилл смотрел на меня, и в его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.

— Завтра, — сказал я, — мы открываем «Гуся» для обычных гостей. Цены — в три раза выше прежних. Бронь столов по записи. Половина города уже знает, что здесь ел Посадник. К утру будет знать весь город. Как думаешь — придут?

— Придут, — прошептал Кирилл. — Господи. Придут…

— Придут и заплатят. Потому что теперь это не просто трактир, а место, где ужинал сам градоправитель. — Я сжал его плечо ещё раз и отпустил. — Мы соберём эти деньги, Кирилл, и сделаем это с гордо поднятой головой.

Он молчал, смотрел на меня, потом на веселящуюся команду, потом снова на меня.

— Ты или гений, — сказал он наконец, — или сумасшедший.

— Зотова сказала то же самое. Почти слово в слово.

Кирилл фыркнул — неожиданно, нервно. Потом фырканье перешло в тихий, сдавленный, на грани истерики смех.

— Господи, — он утёр глаза тыльной стороной ладони. — Господи, Саша. Во что ты меня втянул.

— В приключение, — ответил я. — Ты же сам хотел начать сначала. Вот — начинаем.

Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. Потом выпрямился, расправил плечи. В глазах ещё плескался страх — но он постепенно сменялся уверенностью.

— Ладно, — сказал он. — Ладно. Завтра так завтра. Цены в потолок так в потолок. — Он глубоко вдохнул и выдохнул. — Пойду скажу Дарье, чтобы готовила зал к наплыву.

Он ушёл — не сгорбленный, не раздавленный, а живой.

Я остался на крыльце один, глядя, как моя команда празднует победу.

Восемь дней, — подумал я. — Две тысячи серебра. Недостроенный трактир. Указ о сносе Слободки.

Но сегодня — сегодня мы победили.