Попаданцам предоставляется общежитие! (СИ)

Глава 8

О благородных троллях и опасных комендантах.

На волне ликования от так удачно сданного экзамена срочно идти на каторгу мне как-то расхотелось. К тому же стоило лично проследить, как оформят документы на гражданство. А то был уже случай, в графе «раса» вместо лепрекона липкого коня вписали. Сколько потом времени и нервов ушло на исправление этой дурости, даже представить страшно. Целый месяц все кобольды жалобы писали, а я — объяснительные. Почему у меня неучтенный лепрекон появился и куда гражданина коня дела.

А еще я очень боялась, что все мои улучшения нашей жизни исчезнут вместе со мной, и приют снова превратится в заросшую грязью, полуразвалившуюся ночлежку для неудачников с вечно голодными и одичалыми обитателями. Не имеющими ни малейшего шанса вырваться из этой трясины.

Именно таким наш приют и был три года назад, когда я стала его комендантом. До меня на этой должности сидела (а чаще — лежала) дама настолько преклонных годов, что и сама в их количестве запуталась. До того, как ее сосла… направили с повышением к нам, госпожа Розамунда пыталась преподавать в столичной академии алхимию. И никак не желала удалиться на вполне заслуженный и давно ее заждавшийся покой. Под ее чутким руководством зелья у студентов выходили настолько ядреные, что две башни снело и полквартала выкосило. Особенно же хорошо получались экспериментальные составы, средств противодействия которым ни официальная наука, ни сама магичка пока не придумали.

В общем, руководство академии решило, что преподавателей у них еще много, а жизнь всего одна. И положить ее на алтарь чужих исследований они пока не готовы. Да и лишних башен в здании уже не осталось. Поэтому престарелую, но полную самых смелых (и убийственных) идей алхимичку отправили заведовать тем, что точно не жалко — попаданческим приютом. Кстати, старожилы говорят, до ее появления, стены нашего заведения были намного более целыми. И обитатели тоже.

Никакого интереса к новым подопечным госпожа Розамунда не проявляла — для получения особо редких ингредиентов они не годились. Ходят, правда, упорные слухи, что печень пегаса и уши псоглавца принесли-таки пользу науке (без всякого желания их бывших обладателей), но официально они не доказаны.

Комендант и управляемый ею приют существовали настолько в разных плоскостях, что даже точную дату кончины Розамунды никто определить не смог…

Внезапно прибывшая графская комиссия обнаружила старый, полуразложившийся труп магички в кабинете и свежий, ежедневно доставляемый из трактира ужин в приемной. Беспокоить обладающую взрывным характером (и еще более взрывными зельями) Розамунду, посыльные не решались.

Обитатели приюта тоже не стремились стать объектом испытания нового состава или ингредиентом в алхимической пробирке, поэтому от общения с собственным начальством всячески уклонялись. Чаще всего — вполне успешно. Вот и осталась смерть коменданта никем не замеченной.

Впрочем, госпожа Розамунда настолько мало влияла на жизнь вверенного ей заведения, что могла еще лет десять спокойно в кабинете пролежать — никто б и не хватился. Пока уплаченные трактирщику за ужины деньги не закончились бы…

Графской комиссии у нас не понравилось. Настолько, что они постарались сбежать как можно быстрее, назначив комендантом первого, кто увернуться не успеет. Выбор пал на меня, как на единственного здесь человека.

В то время я уже сдала экзамен на гражданство и копила на гильдейский взнос, подрабатывая в приюте посудомойкой — из костяных пальцев заправляющих на кухне скелетонов мокрые глиняные тарелки выскальзывали с досадной регулярностью. О столь неожиданном назначении я точно не мечтала, только вот и других внятных перспектив у меня вообще-то не было. Комиссия торопилась, решать надо было срочно…

Вот так я и стала комендантом.

Я уже достаточно пожила в приюте, чтобы понимать: одними словами тут ничего не добьешься. Взывать к совести и прочим высоким чувствам населяющей его нечисти бесполезно, а пламенные призывы о налаживании жизни должны быть подкреплены чем-то материальным. Золото и сила убеждают намного лучше любых слов.

Денег у меня не водилось даже в мечтах, поэтому первым делом я договорилась о сотрудничестве с троллями. Кулаки этих гигантов — очень весомый аргумент в любом споре. Уговорить их помогать мне было не просто: Эти существа привыкли держаться сами по себе и не очень любят влезать в чужие конфликты. Зато для троллей очень важны понятия честности, правильности и справедливости — почти рыцарский кодекс, только несколько своеобразный. Именно на это в нашем разговоре я и давила.

— Меня поставили тут главной, значит, меня все должны слушаться. Правильно?

— Правильно.

— А меня не слушают. Это же не правильно?

— Не правильно.

— Значит, вы должны мне помочь, правильно?

— Нет. Нечестно.

— Почему?!

— Ты — главная. Сама должна справиться.

Я уже говорила, что представления о правильности и честности у троллей несколько своеобразны? Понять их на трезвую голову (на пьяную, впрочем, тоже) бывает иногда затруднительно, и с человеческой логикой согласуются они плохо. Ладно, зайдем с другой стороны:

— Я сама не могу никого заставить слушаться, потому что слабая. А вы — очень сильные. Сильные должны помогать слабым, правильно?

— Нет. Так нечестно.

Вот, зараза! У меня скоро аллергия на это дурацкое слово будет. Жаль, что у троллей нет письменности, и этот кодекс справедливости существует исключительно в их здоровенных головах. Может быть, прочитав его раз десять-двадцать, я смогла бы хоть что-то понять.

— Из-за того, что меня не слушают, я не смогу навести порядок в приюте. И меня магистрат накажет. Разве это справедливо?

— Нет!

— Значит, вы мне поможете?

Мои собеседники замялись. Оба варианта казались им одинаково нечестными, и выбрать меньшее из зол никак не получалось. Жалостливый Грайн, предводитель троллей, смотрел на меня огорченно и сочувственно, но решиться на несоответствующий собственным убеждениям поступок все равно не мог. Пришлось немного подтолкнуть его в нужном направлении.

— Вот вы очень хорошие ребята — правильные, честные, сильные. А работать нормально не можете, потому что без экзамена вас никуда не берут. И сдать его не получается — никто вас грамоте не научил. Это справедливо?

— Нет!!! Нечестно! Не справедливо! — оживились тролли. В этом случае для них все было предельно ясно.

— Я могла бы научить вас читать и писать. А вы за это поможете мне навести порядок в приюте. И всем тогда будет хорошо. Это честно?

— Честно!

Вот и договорились! Все-таки любые рассуждения о справедливости выглядят намного убедительнее, если они подкреплены соображениями личной выгоды. Даже для очень — очень честных троллей.

О трудностях уборки и выживания.

На самом деле, наша сделка и впрямь была более, чем справедливой: обучить этих замечательных парней грамоте — та еще работенка. В культуре троллей понятие письменности отсутствует напрочь, поэтому разобраться, с чего это сочетание каких-то закорючек обозначает слово, им было сложно.

Слова — их говорить положено, а накарябанные в книге узорчики… они вообще молчат. И вот эти четыре значка на настоящую гору вообще не похожи: гора, она большая, ты, Вера, когда-нибудь горы видела? А эти палочки — совсем маленькие, разве можно ими такую огромную штуку обозначить?

Вообще-то, тролли — замечательные ученики, старательные и прилежные. Если что-то удастся в их здоровенные головы вдолбить, обратно и кувалдой не выбьешь. Сейчас они уже прекрасно читают и почти готовы к сдаче экзамена на гражданство. Одна проблема — пишут совершенно неразборчиво. Не приспособлены их огромные лапищи к такой тонкой работе. Им бы на скалах знаки клинописью вырубать — самое милое дело.

Хотя нет, не надо! Я представила, как сначала выдалбливаю свой ежемесячный отчет на неподатливом камне, а потом тащу тяжеленные глыбы в магистрат, и содрогнулась. Нет уж, пусть лучше тролли помучаются!

Итак, силовая поддержка (очень честная и почти справедливая) обеспечена, можно и к запланированным преобразованиям приступать. Первыми на очереди были ремонт и уборка. Спать при задувающем со всех сторон сквозняке и под капающим прямо на нос дождем (остальные места тоже от души поливало, но нос оказался особенно привередливым) было почти невозможно. Даже умертвиям.

Разглядеть все нуждающиеся в заделке дыри и щели под слоем накопившейся грязи было вообще нереально. Грязь эта копилась на потолках и стенах настолько долго, что казалось — только она и скрепляет положенные в их основу камни. Иногда сразу и не разберешь: то ли кто-то из обитателей в глухом закоулке задремал (а то и сдох давно), то ли столетней давности паутина пылью и трухой покрылась…

Почти добровольно выгнанные в самый большой коридор постояльцы никакого желания наводить здесь чистоту не испытывали. Скорее, мечтали придушить меня по быстрому вместе со всеми моими начинаниями. Мешало этому дружному порыву всего одно, но крайне веское обстоятельство — тролли. Именно эти замечательные ребята и обеспечили явку всех потенциально желающих (но даже себе в этом не признающихся) на генеральную уборку.

Народ вопил, завывал, скандалил, скрежетал когтями и зубами, хлопал крыльями, но покинуть наше совершенно добровольное и дружеское собрание пока не мог — оба выхода перекрыли соплеменники Грайна. За массивными тушами справедливых троллей хлипкие двери почти не угадывались.

— Пока весь этот коридор не отмоете — отсюда не уйдете. И есть не дадим! — озвучила я подчиненным их счастливое и светлое будущее. — Завтра займемся следующим, потом столовой, и так до тех пор, пока весь приют не станет похожим на нормальное жилье, а не на последнюю помойку. Кто будет прятаться, сбегать и уклоняться — заставим работать вдвойне!

Постояльцам нарисованная мной картина грядущего благополучия не понравилась настолько, что даже страх перед троллями пересилила. Ненадолго…

После некоторого, подкрепленного парой щедрых затрещин, раздумья местные обитатели решили, что коридор — не такой уж и большой, мои союзники — ребята излишне крепкие, а завтра ни один тролль их здесь не найдет. Начало новой жизни было положено.

За два месяца не слишком старательной работы и очень тщательного поиска желающих ее выполнить, приют был почти вычищен. И даже слегка вымыт. Дело было за долгожданным (лет тридцать-сорок, как минимум) ремонтом.

На это замечательное, но крайне затратное занятие нужны были не только рабочие руки (которых у нас почти не было). Но, при желании — можно и лапы с крыльями припрячь. Еще нужны были очень большие деньги, которых у нас и в мечтах не водилось.

В магистрате выделить хоть какие-то средства отказались напрочь. Я постоянно терроризировала их скандалами и жалобами (не зная еще, как полезны и незаменимы в этом деле кобольды). Оббивала пороги благотворительных обществ и богатых купцов (особенно торгующих стройматериалами). Требовала, просила, угрожала, умоляла…

Вся моя зарплата шла на покупку досок и гвоздей, но платили мне мало, а дырявых стен в приюте было слишком много. Очень выручали периодические пожертвования от Дейва с напарником: «Как скромная дань нашего неизмеримого и глубочайшего уважения к Вашему наидостойнешему стремлению сделать этот несовершенный мир более пригодным для обитания». Благородные зомби честно выделяли мне долю от всего неправедно нажитого (и в карты намухлеванного), но и этого не хватало.

Казалось, все мои усилия и деньги не приносят особого результата, однако постепенно самые крупные дыры были заделаны, а щели крупнее окна — заколочены.

Проблемы мои на этом, естественно, не закончились. Захватить власть легко, намного труднее удержать ее, даже в нашем маленьком приюте. В открытую никто не сопротивлялся, но народ бурчал, ворчал, скандалил и саботировал мои приказы. Склочные кобольды ежедневно строчили жалобы, мавки провожали недобрыми взглядами и пожеланиями, самым любезным из которых было «утонуть в болоте». Гаргульи плевались на чисто вымытый пол и иногда в меня. Огры демонстративно поглаживали свои тесаки и обещающе скалили зубы в улыбке, которую даже самый неисправимый оптимист не назвал бы дружелюбной.

Я приобрела дурную привычку вздрагивать от каждого шороха и полезную — уворачиваться от тяжелых и острых предметов. Почти перестала спать, меня мучила нервная бессонница. Да и заунывные стенания обосновавшихся под дверью умертвий нормальному отдыху тоже не способствовали. Иногда их завывания сменяли надрывные вопли разъяренной баньши.

Меня заменить было не кем, я была одна против всего приюта, сплотившегося в ненависти к уборке и прочему физическому труду на благо общества.

О пользе труда и картошки.

От бесконечных скандалов и нервов я похудела до совершенно нереальных размеров, приобретя фигуру модельной вешалки и синяки под глазами на пол-лица. Глаза эти сверкали нехорошим блеском загнанного в угол зверя, — глянув как-то случайно в зеркало, сама себя испугалась. Очень хотелось плюнуть на все и сказать: «Да живите вы, как хотите!», но я сцепила зубы и держалась. У меня просто не было выбора.

Другая нормальная работа мне в этом мире не светит: земной диплом учителя здесь никому не интересен, а для получения местного образования нужны деньги, очень большие деньги, которые при работе посудомойкой мне вовек не собрать. Да и не хотелось мне снова возвращаться к грязным тарелкам. Все работы, конечно, хороши и уважаемы, нас так с детства учили, но некоторые все-таки не настолько, чтоб хотелось ими самой заниматься. Намного приятней ценить этот труд со стороны.

Опять же, обратной дороги на Землю не существует — придется жить здесь. И хочется делать это не в заросшем грязью сарае с дырявой крышей, а в условиях более-менее приближенных к цивилизованным. Это каким-то другим попаданкам и суперспособности при переносе выдают, и прекрасных принцев штабелями вдоль дороги к славе складывают. Меня таким счастьем обделили: даже самого завалящего наследника престола, с прилагающимся к его персоне дворцом в округе не наблюдается. Я вообще не уверена, что на Лягани эти самые принцы в наличии имеются. Значит, надо обустраиваться в приюте и приводить его в пригодное для жизни состояние.

Время шло, и ситуация постепенно менялась. Постояльцы по-прежнему выходили на уборку со скандалом, но ругались они теперь не со мной, а с соседями. Выясняя, чья нынче очередь отмывать полы. Кобольды строчили кляузы, но — на мое имя, с просьбой заделать очередную щель или застеклить окно. Да и не только они: с жалобами ко мне теперь бегали даже самые ленивые — раньше такой удобной отдушины для негодования у них не было.

Желающие делать ремонт до сих пор определялись мной в сильно принудительном порядке, зато жильцы отремонтированных комнат постепенно начали меня поддерживать. Спать на холодном полу, когда изо всех дыр — и со стен, и с крыши, — холодный ветер задувает снежные хлопья, не нравилось даже суровым оркам и хладнокровным личам.

Еще одним плюсиком в карму моей популярности стала смена поваров. Раньше кухней заведовали скелетоны, и это уже многое говорит о качестве приготовленной ими пищи. Поставлены на столь важную должность они были потому, что сами материальную пищу не едят, а значит, и продукты воровать не будут. Питаются скелетоны негативными эмоциями, и после каждой приготовленной похлебки получали их от нас с избытком. Сварганенное ими нечто было в своем роде шедевром, есть который, в принципе, можно, но даже с самой большой голодухи не хочется.

Я назначила на кухню домовушек, которые предсказуемо ухитрялись из самого скромного набора продуктов приготовить вполне съедобные, и даже вкусные блюда. Изгнание скелетонов было самым популярным и одобряемым из моих решений, приняли его с нескрываемым ликованием. Даже если я когда-нибудь спасу мир, то вряд ли получу за это столько же искренней благодарности…

Постояльцы приюта привыкли к неожиданному комфорту и даже вошли во вкус, но взаимное счастье длилось недолго — наступила весна. На это чудесное время года у меня были особые планы, очень далекие от нежных красок пробуждающейся природа, птичьих трелей, любовного томления и прочей романтической чуши. Я хотела посадить картошку.

Особыми сельскохозяйственными знаниями я не обладала, но точно знала: картошка — растение сытное и в выращивании не слишком сложное. Ее надо просто закопать в землю, а потом — выкопать. Желательно, в большем, чем когда-то зарыл, количестве. Примерно такие же сведения у меня были и о шие — самом неприхотливом из местных злаков, который я тоже планировала выращивать.

Почти привыкший к моей неадекватности народ инициативу в принципе одобрил — от добавки к нашему скудному пайку никто бы не отказался. А отказавшихся оголодавшие огры и тролли без моего приказа, сами бы придушили. Но и желания лично потрудиться на грядках тоже никто не выразил. Пришлось снова применять принудительные меры убеждения в лице грубой (но честной и справедливой) физической силы.

Выгнанные на заросший вековым бурьяном пустырь постояльцы не слишком умело, очень неохотно, зато старательно копали землю, под бдительным присмотром предвкушавших сытный обед троллей. Я раздавала не слишком четкие указания и чувствовала себя проклятым плантатором и угнетателем. Очень приятное, надо сказать, чувство.

Выбранные для посадки растения удивили всех, включая меня, — они выросли. И даже в неожиданно приличном количестве. Поэтому следующей весной привыкшие сытно кушать постояльцы были выгнаны на грядки с намного меньшим скандалом. А в этом году еще и побольше картошки сажать предложили. Земной овощ и мои усилия постепенно давали плоды на ляганской земле.

Потом я начала готовить к экзаменам не только троллей, но и остальных желающих. А также не слишком желающих и даже вовсе наотрез отказывающихся. Договорилась с гильдиями о временной работе для не граждан, благодаря чему мои попаданцы смогли зарабатывать хоть какие-то деньги. Придумала, как можно пристраивать наших постояльцев через газетные объявления…

За три года я сделала нашу жизнь почти нормальной. Столько сил на это положила, столько унижений и ненависти вынесла! И вот, сейчас, все мной с таким трудом построенное может пойти прахом. Исчезнуть. Как случайный сон, привидевшийся мираж… За что? Зачем? По чьей злой воле? До слез обидно!