Попаданцам предоставляется общежитие! (СИ)

Глава 20

О необдуманных поступках и выкриках.

Когда улеглась суматоха нашего триумфального возвращения и моя не к месту растопорщившаяся злость на чиновника, появилось время спокойно поразмыслить. Вопросов накопилось столько, что хоть по бочкам раскладывай да про запас соли — на всю зиму хватит. Больше всего меня занимал Вилен, точнее, его слишком уж своевременное и удачное появление.

Странная у него привычка, по самым неожиданным местам променад совершать. А в результате этих прогулок магическая сигнализация не срабатывает и охрана без сознания валяется. В магистрате я на чиновников вдосталь насмотрелась. Только таких пока не встречала. Выскочил, как оборотень из засады, помог, наорал и снова в кабинете засел, гадай теперь, чего добивался?

На доброго дедушку Мороза Вилен похож меньше, чем скелетон на девственницу, но нам уже который раз не прошеные подарки всучивает. Если и при герцогском дворе его делишки такими же «грязными» были, то… Похоже, немало извинений я этому несносному типу задолжала.

Второй странностью было то, что все шестеро пропавших оказались живыми и здоровыми. Это хорошо, конечно, только непонятно: на кого тогда председатель герцогской комиссии поохотиться успел? Оказалось, что на мавку. Попавшая не во дворец, а в клетку болотница непрерывно орала, жаловалась, требовала поскорее ее выпустить и успела рассказать при этом немало интересного.

Арку в приют принесла Брада. И она же, под разными предлогами, заманивала в нее постояльцев, получая за это побрякушки. А сказку про принца придумала для своих товарок, чтоб они еще больше иззавидовались. Да и появление новых бусиков и сережек как-то объяснить надо было.

Вряд ли сам Наррин с болотницей столковывался, скорее всего, подручного подослал, но выбор они сделали удачный. Глупая жадная мавка ни о чем не задумывалась и никого не жалела; очередную пряжечку к поясу цепляла и радовалась. А у нас и в мыслях не было, кого-нибудь из соприютников заподозрить.

Теперь и объяснение для непонятного затворничества градоправителя нашлось. Одну болотницу от другой только по количеству бантиков отличить можно, но Наррину при их нападении не до подсчетов было. Вот и отсиживался взаперти, гадая, что мы узнать успели и почему таким необычным образом отомстить решили. Его же собственную подельницу натравить на городского старшину вздумали!

Потом я выпустила мывок из кладовки, и Брада тут же заманила в арку новую жертву — умертвие. Наррин по поводу подручной успокоился, из дома выбрался и начал лихорадочно следы заметать: «зверушек» для развлечения проверяющего ему уже и так с лихвой хватало. Но не успел.

Мы нашли место переноса и глупая болотница перепугалась до смерти. Вместо того, чтобы мне во всем признаться, сама в арку полезла. И до последнего надеялась, что градоправитель ее защитит и наградит за верную службу. Вот же дурища! Наррин ее первой под выстрел герцогского кузена выставил, стараясь все концы обрубить.

Не знаю, наверное, Браду пожалеть бы надо, но у меня не получалось. Слишком много бед ее глупая жадность приюту принесла, а могла — и того больше. Стоило нам всего на один день опоздать!

Семейство огров своего блудного жениха все-таки дождалось. Слегка похудевший в заточении Крег был передан в руки будущему тестю, тщательно осмотрен и признан пригодным для семейной жизни. А после бурной совместной пьянки совсем родным стал, на следующее утро я их похмельные рожи одну от другой отличить не могла. Когда новоявленный тестюшка меня благодарить приперся.

Огр был счастлив: любимое дитятко пристроено, будущий зять не только нашелся, но и количеством конечностей с присланной картинкой совпадает. И уши очень похожи. Я растаяла от высыпанных на мою непривыкшую голову комплиментов и предложила, заодно, и невесту запечатлеть. Будет семейный портрет на долгую (не сразу мои художества забудешь, даже при очень большом желании) память.

Не зря я так долго будущих родственников своему постояльцу выбирала, огр на редкость самоотверженным существом оказался. Не отдал родимую «кровиночку» на поругание моему отсутствующему таланту, свою потрепанную жизнью морду взамен предложил. Или просто дармовой парсуной разжиться захотел.

Мучились мы с этим портретом часа три. А потом огр еще минут тридцать на свое изображение таращился. То ли любовался, то ли привыкал к суровой правде авбстракционизма в моем исполнении.

Потом спрятал листок за пазухой (подальше от чужих глаз на память), крякнул, откашлялся и решил, что такой шедевр надо отметить. Так я и не поняла, понравился ему портрет или просто подходящий повод для пьянки нашелся. Огры каждый вечер чего-нибудь, да празднуют. Очень оптимистичный и находчивый (на поводы) народ.

Проводы Крега в новую жизнь тоже пришлось отметить. Тесть выставил выпивку, хлебосольный приют — ужин. Стол получился полупустым и очень символическим. Ошеломляющие своим количеством и содержимым бочонки огрского самогона олицетворяли светлое и очень радостное (до ближайшего похмелья) будущее жениха. Разнообразно приготовленный домовушками ший — его тяжелое сиреневое прошлое.

После такой трапезы Крег должен был расстаться с ними без малейшего сожаления. Когда проспится.

Ольга на свадьбе лихо хлебнула из кружки, расчувствовалась и заорала: «Горько!». Народ ее порыв и земные традиции не одобрил. Оскорбленные огры начали с утроенным усердием дегустировать национальный напиток, пытаясь доказать его высочайшее качество и ни с чем не сравнимый вкус. Тут с ними поспорить трудно. Ощущения после этой амброзии и впрямь ни с чем сравнить не получится: ни одно нормальное существо, ни делать, ни пить подобную дрянь не будет.

Домовушки приняли вопль ведьмы на свой счет и дружно зарыдали, оплакивая результаты очередного кулинарного извращения. Утешать их не тянуло. Во мне цвела и колосилась новая фобия — на любые эксперименты, а после намертво завязнувшей в зубах ложки с вареньем, она перешла в клиническую стадию. Зубы, кстати, теперь при одном упоминании шия ныли.

Сиреневый злак тоже был не в восторге от поварских издевательств, и с каждым разом становился все несъедобнее. Мстительность ляганского растения удручала, но деваться было некуда. Сама в беспамятном ночном блуждании велела его в дело пустить.

Йожка подругин выкрик поняла буквально и так же прямолинейно отреагировала. Цапнула с ведьминской тарелки сиротливый кусочек мяса, аппетитно зачавкала и поделилась впечатлениями: — Вкусно!

Хотела и у других гостей пробу снять, но опоздала, я свою долю перед самым ее носом в рот засунула.

Колючка обиженно нахохлилась, прошлась тоскливым взором по однообразно сиреневому изобилию на столах и душераздирающе (моя черствая душа этот натиск выдержала) вздохнула. А на сладкое еще и пирог из шия планируется. Жаль, не всех гостей им порадовать получится: самогон по кружкам водопадом льется.

Кобольды вокруг снуют, ставки на первую драку принимают; горгульи турнир по плевкам устроили, Базилик торжественную оду декламировать готовится. Подпившие умертвия дружным хором завывают. Ольга уже вторую кружку без украденной закуски выхлебала и окружающему пространству глазки строит…

Хорошая выйдет свадьба, запоминающаяся!

О словах. Иногда лишних.

Утро в приюте наступило поздно. Еще бы, почти до зари чужое счастье пропить и проводить пытались. Собранный из остатков вчерашнего пиршества завтрак давно остыл и сменил статус на сильно заранее поданный обед. И, судя по страдальчески сморщенным рожам постояльцев, имел все шансы превратиться в ужин.

Пока я размышляла, настолько ли я голодна, сильна духом и слаба на голову, чтобы личным примером доказать постояльцам почти полную съедобность пирога из шия, ко мне пожаловал фей Базилик. В достаточно неожиданной компании — с помятым непредсказуемостью вчерашних ставок и непроспавшимся кобольдом.

Гадать, что свело вместе лося и трепетную лань, сиречь нежную натуру поэта и прожженного крючкотвора не пришлось, они сами мне об этом сообщили.

— Я хочу написать завещание. Прямо перед своей трагической и преждевременной кончиной!

— Пиши… — Великодушно разрешила я. В животе урчало все сильнее, и шиевые разносолы казались все более заманчивыми. Если закрыть глаза и не обращать внимания на их цвет. А также запах, вкус, экспериментальное происхождение и подзатянувшееся ожидание небрезгливых самоубийц-едоков.

Базилик ловко, как шулер третий туз подряд, выудил откуда-то длиннющий свиток (интересно, чем ему обычная бумага не угодила?) и попытался найти в нем нужную строчку. Если это завещание, то у безработного фея скопилось подозрительно много имущества.

— Погибну я. Мой дивный дар

Лишь призракам доступен будет.

Но не погаснет тот пожар,

Чью искру подарил я людям!

— Из искры возгорится пламя*… - Задумчиво подытожила я, — И хрен его потом потушишь. А у нас, случись что, ни огнетушителей, ни противопожарной сигнализации. Надо, наверное, по коридорам ведерки с песком расставить… Так ведь горгульи в них плевать будут, а остальные — всякую дрянь накидают.

Мои насквозь приземленные бытовые размышления вышибли поэта из нужного настроя и строки. Он растерянно заморгал белесыми ресничками, силясь отыскать никому, кроме комендантов, неведомую связь между песком и поэзией. Я загадочно молчала и прикидывала в уме необходимое для приюта количество ведерок. Получалось много и дорого.

— Я умру! Овеянный скорбью и печалью… Безутешные потомки оплачут мой трагический удел и дум высокое стремленье… Но прежде, чем прервать столь тягостное для меня существование, я должен позаботиться об оставшемся после меня наследии…

Наследие оказалось высокодуховным и исключительно поэтическим. Всучить его можно было только с большой доплатой, но денежных средств за подобный героизм к завещанию не прилагалось. Составившего его кобольда подобные мелочи не смущали: чем сложнее и запутаннее дело, тем интереснее. Лет десять — пятнадцать можно по всем судам, вплоть до столичного, таскаться.

— А с чего ты вдруг помирать решил? — Поинтересовалась я у Базилика. Может, ему тоже сны про туман и лабиринты снятся? От таких видений и менее трепетная натура подходящий гроб присматривать начнет. А у творческого бедолаги даже Йожки нет, чтобы разбудить вовремя.

— От любви! Мое сердце сгорает от страсти и разрывается от боли, не в силах вынести разлуку с лучшей из женщин… с этим божеством, совершенством… Прекраснейшим дивным видением…

Если поэту и снились сны, то очень специфические, слишком уж он возбужденно вздыхает и причмокивает. Я после своих кошмаров такой довольной не выглядела.

— От любви нормальные существа женятся, а не могилу присматривают. Живите себе с любимой долго и счастливо, без всяких завещаний. Кстати, кто она?

Последний вопрос был глупой и трагической ошибкой. Базилик с готовностью развернул свой свиток, набрал побольше воздуха в грудь и принял подобающую для торжественной декламации позу. Похоже, у него на каждеое мое слово по балладе заготовлено.

— Ее глаза на звезды не похожи,*

И губы — не кораллы и не вишня.

Не белоснежна у любимой кожа,

И на щеке замазан красный прыщик.

С плакучей ивой не сравнится стан

И щеки нарумянены излишне.

За боль мою незримых прочим ран

Ниспослан этот дивный дар Всевышним…

Нашептывающая Базилику стихи муза была настолько ревнивой, что ни одной части тела любимой пропустить не смогла. Монотонное перечисление недостатков затягивалось, но не иссякало — до конца свитка еще пара локтей оставалась. Мне даже любовытно стало: что ж это за образина такая и как в нее вообще можно было влюбиться? Неужели поэту мавка приглянулась?

— А имя у твоего прыщавого божества имеется?

— Да! Это возвышенное, дивное виденье… Этот идеал совершенства… Ваша подруга. О, какое благозвучное, ласкающее слух имя — Ольга!

Удивить меня трудно: два года работы в школе, три — в приюте… Если бы фей сейчас огнедышащим драконом обернулся, а потом цветочной пыльцой рассыпался, я бы только за совок взялась и на лишний мусор посетовала. Но свести вместе идеал совершенства, прыщавое чучело из поэмы и ведьму у меня не получилось. Триединое существо выглядело бы страшней магистратской статуи.

— Так это ты мою подругу так расписал?! И глаза у нее не вишни, и стан не румяный? На себя посмотри! Напоследок! Следующую балладу будешь в кладовке, на шие и воде сочинять! Чтоб диета мозги прочистила!

Зеркало услужливо подсунуло поэту оскалившееся в плотоядной улыбке отражение с черными провалами глаз. Базилик судорожно замахал крылышками, бросился назад и наткнулся на мой взгляд, как перезрелый помидорчик на шампур.

В огнедышащего дракона превратилась я и готова была вот-вот испепелить покусившегося на святое стихоплета. Фей попытался спрятаться за широкой спиной кобольда, но тот козлом отпущения (или каким-нибудь другим глупым животным) становиться не пожелал.

— Эт-т-то ббыла ал-л-легория… Я хотел п-показать, что остальных женщин в сравненьях пошлых оболгали*, а м-моя изб-б-бранница лучше всех…

— Показал?! Сейчас я тебе покажу!

Я была голодна, зла и непрошибаемо далека от аллегорий. А Базилик опасно близок к заточению и шию. Чтоб навсегда зарекся свои эпиграммы под видом сонетов корябать! На его счастье, в дверь, после деликатно-изящного стука, заглянул Дейв.

— Виера, прошу простить меня за неуместное и несвоевременное вторжение, но не могли бы Вы уделить моей скромной персоне некоторую толику Вашего драгоценного времени?

Отпущенный (до поры, до времени) фей в буквальном смысле вылетел из кабинета — при каждом прыжке зависая в воздухе и дрожа крылышками. Проем на такие фигуры пугливого пилотажа был не рассчитан, и по коридору поэт покатился уже кубарем.

Так ему и надо! Будет знать, как почти беззащитных ведьм обижать! Кобольд поспешил следом за неудачливым клиентом. Дверь закрылась, но память о поэзии неприятным осадком на душе осталась. Как грязь на испачканном ботинке: вроде и не видно под юбкой, а все равно про нее знаешь.

— Тоже о любовных чувствах говорить будешь? — Мрачно пошутила я, еще не отойдя от чужого творчества.

Сарказм на голодный желудок вреден. Особенно для окружающих. За три года знакомства я впервые увидела Дейва растерянным. Удивительное зреелище! Всю мою злость, как не купленным ведерком с песком затушило.

Друг смотрел на меня… Не знаю. Все приходящие на ум слова слишком блеклыми казались… Темный жаркий взгляд был почти осязаемым. Завораживал, обволакивал, притяшивал. Окружающий мир померк, закружился, как будто я огрского самогона хлебнула.

Наши глаза сцепились в … напряженно звенящем ожидании? Стальном захвате выкованного за эти годы понимания и доверия? В чем-то еще, неизвестном и мне пока непонятном?

— Виера! Вы действительно считаете, что нам нужно… Пора поговорить о любви?

* Строчка из стихотворения Александра Одоевского.

* Уильям Шекспир Сонет 130 Перевод С.Я.Маршака. Все, что идет после первой строчки — наглое издевательство автора над беззащитной классикой.

О (не) понимании?

Глубокий баритон Дейва спугнул, разрушил охватившее меня оцепенение. Странное чувство отхлынуло, впуская на занятое было место привычный мир, привычную обстановку, такого привычного друга. Что-то внутри еще скреблось, царапалось, пыталось достучаться до меня. Сожаление? Грусть? Облегчение…?

Я вытряхнула неведомую дурь из головы (слишком часто она на меня накатывать стала) и постаралась сосредоточиться на делах. Тоже еще неизвестных, но уже насущных.

— Нет, конечно, извини! Меня чужим талантом так расплющило, что шутить нормально разучилась. Что опять стряслось?

Вместо ответа Дейв прошел к окну, немного постоял у него, всматриваясь в ничем не примечательный приютский двор, помолчал. Как будто решал, стоит ли вообще говорить и что именно надо мне сказать. Я не торопила. Давить на него бесполезно, вопросы задавать — глупо. Как посчитает нужным, так и сделает.

— Возможно, я не совсем верно и излишне поспешно оценил Ваши чувства и поступки, но мне показалось, что некоторые внезапно открывшиеся обстоятельства могут показаться Вам интересными и заслуживающими внимания…

Очередная пауза затянулась. Я насторожилась: обычно приятель за словом в карман не лез. Наоборот, уже оттуда вынутые запихнуть обратно хотелось. Хотя бы половину. Дейв еще раз внимательно и пристально взглянул на меня, словно что-то новое на моем лице пытался высмотреть, и все-таки продолжил. Правда, закончить не успел. Уже на середине его речи я заполошенным зайцем понеслась к двери, решив, что остальное и на ходу досказать можно. А лучше — на бегу!

Какой-то гад нанял целую шайку местного отребья, заказав им убийство Вилена! Шулер случайно услышал, что нападение состоится завтра утром, когда чиновник будет в город возвращаться. Где именно, разузнать не удалось, но и так догадаться не трудно. Проходящая сквозь лес дорога — самое удобное и подходящее для этого место.

До города мы доехали в рекордные сроки, едва не снеся торчащих в воротах стражников. Хорошо еще, Дейв догадался захватить следившего за Виленом лепрекона, и он нам нужный дом показал. Но там непоседливого чиновника не оказалось. Еще вчера куда-то по служебным делам уехал и обещал к завтрашнему обеду вернуться. И как его теперь предупредить?!

Магистрат уже закрыт. Придется всех известных мне чиновников обойти и нужные сведения из них вытрясти. Должен же хоть кто-то знать, в какой из окрестных городков Вилен уехал! Дейву почти силой пришлось меня в телегу запихивать и домой везти. Смирилась я только после его слов, что бандитов сами управленцы могли нанять, и мы своими расспросами еще хуже сделаем.

Пока обратно ехали, я попыталась составить план поисков, но ничего не вышло. Мысли путались, разбегались, скакали во все стороны, как зайцы, которых сосчитать хотят. Я злилась на противного Вилена, неведомо куда в одиночку ускакавшего, на бегущую слишком медленной рысью лошадь, на пытающегося меня успокоить Дейва, на все вокруг!

Вокруг торчали деревья, и их было слишком, на мой взгляд, много. Большая часть нашей провинции занята лесами разной степени проходимости. Проплешины окрестных городков и деревень связаны между собой тропинками, дорогами, широкими просеками. Как угадать, откуда и по какому пути Вилен в город поедет?

Собранный совет моей тревоги не разделял. Друзья отнеслись к страшному известию на редкость спокойно и равнодушно. Как к ерунде неважной!

— Одним магистратским пауком меньше станет, нам-то какое дело?

— А какое ему до нас дело было, когда он ключи добывал?! Финансирование приюту выбивал? Вы сами хуже чиновников, никакого добра не помните! — Вызверилась я. Они что, вообще ничего не понимают? Человека убить хотят, а эти… сидят тут, рассуждают. Искать его надо, срочно!

Я попыталась еще что-то доказать, объяснить, достучаться, но, совершенно неожиданно, плюхнулась на стул и разрыдалась. От накопившегося за последние дни напряжения. От страха за жизнь этого противного чиновника. От отчаяния и полного бессилия. В одиночку я не справлюсь и Вилен… Он же погибнет!

— Вера, ты чего, а? Да отыщем мы этого чиновника, никуда он не денется. Нашла из-за кого реветь! Их там целый магистрат сидит!

Подруга сунула мне под нос воняющий ядреными духами платок и попыталась успокаивающе погладить по макушке. Я упрямо мотнула головой, отказываясь и от того, и от другого. Пошли они все к упырям в пасть, со своими утешениями!

— Виера, не плачьте! Мы найдем его, обещаю! — В голосе Дейва звучало такое напряжение, что мурашки по спине зашелестели. Если меня всю трясло от не выплеснутых рыданий, то друг ненамного краше выглядел. Он еще держал себя в руках, но… того и гляди, чересчур натянутая на колки струна с протяжным звоном лопнет и хлесткими обрывками всех вокруг ударит. Мне стало еще страшнее. Я попыталась поймать взгляд Дейва, но он упорно смотрел куда-то в сторону.

— Дли девку, лямлет сасанах!* Совсем мозги растеряли или молодыми не были? У одного только голова на месте, да не судьба… А жаль… — Непонятно проворчала баньши, покосилась на еще более бледного, чем обычно, Дейва и тут же прикрикнула на остальных: — Чего расселись? Живо, всех наших дармоедов поднимайте! Сказали найти, так хоть из-под земли чтоб достали!

Я попыталась вытереть слезы Ольгиным платком (глаза еще больше защипало) и тоже вскочила: — Я с вами! Подождите!

Посмотрела на ехидно-понимающую улыбку Белой Дамы, подошедщего ко мне друга и чуть тише, нерешительно добавила: — Спасибо!

* Leam-leat Sasanach — очень нехорошее кельтское ругательство. В сильно смягченном переводе — не совсем законный сын англичанина. Все, что касается семьи и брака, для кельтов священно. А «англичанин» — для них уже само по себе оскорбление, намного более сильное, чем «свинья» и прочие нелестные прозвища.