Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 9

Вечер опустился на лагерь тяжёлым, влажным покрывалом. Сезон дождей только начинался, но сырость уже пробирала до костей, а небо, затянутое низкими облаками, казалось давящим и беспросветным. В воздухе стоял запах мокрой земли, прелых листьев и дыма от костров, на которых надзиратели готовили скудную похлёбку для рабов.

Хан Ло, накинув на плечи ветхую накидку, вышел из своей пещеры и направился к лагерю. По тропинке текли мутные ручьи, под ногами хлюпала грязь. В лагере царила привычная суета: кто-то спешил занять место в очереди за едой, кто-то спорил из-за пайка, кто-то молча ждал, кутаясь в тряпьё. Надзиратели лениво наблюдали за рабами, изредка окрикивая зазевавшихся.

Хан Ло занял место в хвосте очереди, стараясь не привлекать внимания. Он наблюдал за окружающими, отмечая, как сезон дождей меняет настроение лагеря: люди становились раздражённее, чаще ссорились, а надзиратели — подозрительнее и злее.

Вдруг рядом с ним оказался Ли Чжэнь. Он появился неожиданно, как это часто бывало: будто вырос из тени, легко ступая по размокшей земле. На Ли Чжэне была короткая куртка из грубой мешковины с закатанными рукавами, а на шее болталась самодельная верёвочная подвеска с крошечным куском янтаря — редкая безделушка, которую он когда-то выменял у старика Дуна. Его каштановые волосы намокли от дождя, а на щеке темнел свежий синяк. В этот раз Ли Чжэнь не жевал травинку, а держал в руках деревянную ложку, которой задумчиво постукивал по ладони.

— Снова один, Хан Ло? — негромко спросил он, склонившись ближе, чтобы не привлекать внимания надзирателей. — Всё не хочешь к нам присоединиться? Вдвоём, знаешь ли, и паёк достать проще, и спину прикрыть.

Хан Ло, как и прежде, тактично отказался, вежливо кивнув:

— Спасибо, Ли Чжэнь. Мне привычнее одному.

— Ну, как знаешь, — усмехнулся Ли Чжэнь, но в его взгляде мелькнула тень понимания. Он на мгновение замолчал, глядя на мутные лужи под ногами, а потом заговорил тише, почти шёпотом: — Слушай, а ты когда-нибудь думал, что будет, если вдруг выбраться отсюда? Вот прямо взять и исчезнуть. Не просто сбежать, а… жить по настоящему. Не как здесь, не как на материке, а где-нибудь, где никто не знает, кто ты.

Хан Ло удивился — обычно Ли Чжэнь не заводил таких разговоров. Он посмотрел на парня внимательнее: в его глазах, несмотря на привычную насмешку, мелькала настоящая тоска.

— Ты мечтаешь о свободе? — тихо спросил Хан Ло.

Ли Чжэнь пожал плечами, отводя взгляд:

— А кто тут не мечтает? Только вот… Одно дело — мечтать, другое — решиться. Я вот думаю: если бы был шанс, рискнул бы? Или остался бы здесь, где всё знакомо, даже если это дно?

Он замолчал, глядя куда-то в темноту за лагерем. Внутри у Хан Ло шевельнулась тревога. Он с удивлением осознал, что в нём поселились сомнения: он уже не был тем человеком, что прежде, и не мог с уверенностью сказать, на что решился бы теперь.

— А ты? — вдруг спросил Ли Чжэнь, снова взглянув на него. — Если бы был шанс, ты бы ушёл?

Хан Ло не сразу нашёлся с ответом. Он вспомнил все свои приготовления, страхи, внутренние перемены. Вспомнил, как с каждым днём становился всё более осторожным, жёстким, чужим самому себе.

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, да. Но иногда мне кажется, что с каждым днём я всё дальше от того, кем был раньше.

Ли Чжэнь усмехнулся, но на этот раз без насмешки:

— Главное — не забыть, зачем живёшь. Даже если всё вокруг пытается тебя сломать.

Очередь сдвинулась, и разговор оборвался. Но слова Ли Чжэня ещё долго звучали в голове Хан Ло, заставляя его задуматься о себе, о прошлом и о цене свободы.

Когда очередь наконец дошла до раздачи, Хан Ло получил свой скудный паёк — миску жидкой похлёбки и кусок чёрствого хлеба. Он отошёл в сторону и устроился под навесом из старых досок, чтобы не мокнуть под усиливающимся дождём. Капли барабанили по крыше, в воздухе стоял запах сырости и дыма, а где-то вдалеке глухо гремел гром.

В лагере становилось всё мрачнее. Дождь превращал землю в вязкую жижу, костры едва тлели, а рабы, наскоро поев, спешили укрыться в своих навесах, шалашах и пещерах. Надзиратели, раздражённые непогодой, срывались на крик чаще обычного, и в их взглядах читались усталость и злость. В такие вечера даже самые отчаянные не решались лишний раз высовываться наружу.

Хан Ло ел медленно, наблюдая за окружающими. Он видел, как Ли Чжэнь присоединился к своей небольшой компании — те делили хлеб, шутили, старались не думать о завтрашнем дне. В какой-то момент Ли Чжэнь поймал его взгляд и, чуть улыбнувшись, кивнул ему, словно подтверждая: разговор был не случайным.

В этот вечер Хан Ло особенно остро ощущал перемены в себе. Он вспоминал прошлую жизнь, свои прежние принципы и решимость и сравнивал их с нынешними сомнениями, осторожностью, страхом потерять то немногое, что у него осталось. Мысли о свободе, о цене побега, о том, что будет с другими рабами, если его план сработает, не давали покоя.

Дождь усиливался. Вода просачивалась в щели, капала с потолка, стекала по стенам. В лагере кто-то ругался из-за сырости, кто-то пытался развести огонь, кто-то просто сидел, обхватив колени, и смотрел в пустоту. В такие вечера особенно остро чувствовалась безысходность — и особенно сильно хотелось верить, что где-то есть другой мир, где можно дышать полной грудью.

Когда он доел, Хан Ло поднялся и, по прежнему стараясь не привлекать внимания, направился к выходу из лагеря. По пути он заметил, как старик Дун, укрывшись под куском брезента, раздавал советы и травы тем, кто жаловался на боль в костях или простуду. Кто-то из рабов, промокший до нитки, просил у него сухую тряпку, кто-то — кусок коры для жевания. Дун, несмотря на усталость, не отказывал никому.

Хан Ло на мгновение задержался, наблюдая за этим. Внутри у него вновь шевельнулась тревога: если его побег вызовет подозрения, если начнутся обыски и допросы, пострадают не только он, но и те, кто ни в чём не виноват. Особенно старик Дун, который всегда помогал всем, не задавая лишних вопросов.

Вернувшись в свою пещеру, Хан Ло долго не мог уснуть. За стенами бушевал дождь, в темноте слышались отдалённые голоса и плеск воды. Он перебирал в уме детали плана, мысленно возвращался к разговору с Ли Чжэнем, к своим сомнениям и страхам. Всё чаще он ловил себя на мысли: кем он станет, если всё получится? Сможет ли он снова быть собой — или уже навсегда останется чужим в этом мире?

Перед сном он сел у входного лаза, слушая, как дождь стекает по камням, и впервые за долгое время позволил себе просто смотреть в темноту, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Только здесь, под шум дождя, он чувствовал себя по настоящему живым — и по настоящему одиноким.

Следующие два дня для Хан Ло пролетели незаметно, словно растворились в нескончаемом шуме дождя и рутинных заботах. Пещера, в которой он сейчас обитал, заметно изменилась. С полок исчезли все книги и свитки — он аккуратно перенёс их в соседний рукав туннеля, где хранились остальные его рукописи. Сам проход на месте развилки он перекрыл бамбуковыми шестами, а сверху тщательно замазал смесью глины и земли. Теперь, если не приглядываться, место развилки выглядело как обычная глухая стена, и догадаться о существовании ответвления было почти невозможно.

Проход в туннель у места обвала он тоже замаскировал, чтобы никто не обнаружил его существование. В самой пещере осталось совсем немного вещей. У стены стояли глиняные горшки с горючей смесью, чуть поодаль — корзины с рудой. На столе и рядом с ним лежали вещи, которые он возьмёт с собой во время побега. Чуть дальше, в стороне, — вещи, которые могли пригодиться в ближайшее время, но которые он точно не собирался брать с собой. Перед реализацией плана он собирался их закопать, чтобы не оставить лишних следов своего пребывания в этой пещере. Всё было продумано до мелочей: Хан Ло хотел, чтобы после его исчезновения здесь не осталось ничего, что могло бы навести на его след.

Погружённый в эти приготовления, он почти не замечал, как за стенами пещеры бушует дождь, как в лагере меняется жизнь, как проходят дни. Всё его внимание было сосредоточено на деталях, на том, чтобы не упустить ни одной мелочи, которая могла бы стоить ему свободы — или жизни.

Размышляя о прошедших днях, Хан Ло отметил, что большую часть времени посвятил медитации и тренировкам. Он вспоминал, как практики, идущие по пути культивации тела или ци, учатся глубокой медитации, чтобы полностью отрешиться от внешнего мира и погрузиться в процесс совершенствования. Но для тех, кто следует по пути души, всё было иначе: их медитация с самого начала настолько глубока, что они полностью теряют связь с реальностью, не воспринимая ничего вокруг.

Теперь Хан Ло понимал, насколько это опасно. Если он будет находиться мыслями в своём ментальном мире, а снаружи произойдёт что-то — обвал, пожар, нападение, — он даже не почувствует угрозы. Поэтому последние два дня он учился не только быстро входить и выходить из своего ментального мира, но и пытался удерживать хотя бы часть внимания на происходящем вокруг.

Он знал: в идеале ему нужно научиться воспринимать свой ментальный мир без медитации и особых приготовлений, чтобы в любой момент, даже оставаясь в сознании в реальном мире, ощущать и контролировать внутреннее пространство. Пока это казалось почти невозможным, но Хан Ло был упрям — он снова и снова возвращался к тренировкам, стремясь однажды достичь гармонии между внутренним и внешним.

Сейчас Хан Ло сидел перед своим импровизированным зеркалом — плоским камнем с выдолбленной полусферой, наполненной водой. Гладкая, отполированная поверхность дна отражала его лицо почти так же чётко, как настоящее зеркало. В одной руке он держал кусочек угля, в другой — тряпку и сосредоточенно делал наброски клякс на лице, примеряя разные варианты.

Он тщательно подбирал рисунок клякс, чтобы выглядеть максимально комично и запоминающимся. Он пробовал разные варианты, оценивая, как пятна смотрятся на скулах, лбу, подбородке. Каждая деталь имела значение: слишком мало — никто не обратит внимания, слишком много — подумают, что он сошёл с ума.

В конце концов он остановился на варианте с двумя крупными кляксами: одна — вокруг рта, будто он что-то съел и изрядно испачкал рот, вторая — вокруг глаза, похожая на неуклюжий синяк. Такой образ был и нелепым, и узнаваемым.

Выбрав этот вариант, Хан Ло уже с помощью чернил начал аккуратно наносить узор на лицо, а затем тряпочкой сделал несколько размазанных разводов, будто в спешке попытался стереть пятна, но только усугубил ситуацию. В отражении он увидел себя — нелепого, с перепачканным лицом, но именно такого, какого должны были запомнить все в лагере.

Он усмехнулся, разглядывая результат:

— Ну не красавчик ли я, — пробормотал Хан Ло и впервые за долгое время почувствовал лёгкость, почти детское озорство.

Он решил провернуть часть плана с чернилами на день раньше, чтобы у всех в лагере осталось яркое воспоминание о его внешности. Одежду он уже заранее обработал чернилами, и теперь, когда завершил работу с лицом, его образ был закончен — нелепый, запоминающийся, вызывающий улыбку и удивление.

Прикинув, что до вечерней раздачи еды ещё есть время, Хан Ло решил продолжить тренировки по медитации. Он собрал перед собой несколько камней: одни были лёгкие, другие тяжёлые; одни — шершавые, другие — гладкие; одни — тёплые, другие — холодные. Взял также несколько небольших глиняных сосудов с отверстиями, из которых медленно вытекала вода, постепенно уменьшая их вес.

Сидя на полу, Хан Ло поочерёдно брал в руки эти предметы, входя в состояние медитации. Он сосредотачивался на ощущениях: тяжести и лёгкости, шероховатости и гладкости, тепла и прохлады, на изменении веса сосудов по мере того, как вода убывала. Его задача была — не терять эти ощущения даже при глубоком погружении в себя.

Параллельно он старался удерживать в сознании звуки дождя за пределами пещеры, не позволяя им исчезнуть при переходе в медитативное состояние. Каждый раз, когда шум дождя начинал ускользать, он возвращал внимание к нему, учился удерживать связь с внешним миром, не теряя контроля над внутренним.

Эти тренировки давались нелегко, но Хан Ло был упрям. Он знал: только так он сможет однажды достичь гармонии между своим ментальным миром и реальностью — и выжить, когда наступит решающий момент.

Когда очередная тренировка подошла к концу, Хан Ло медленно выдохнул, открывая глаза. В пещере было тихо, только за стенами всё так же барабанил дождь. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как чернила уже подсохли, оставив на коже плотную, чуть стягивающую маску. Одежда тоже успела впитать запах моря и резкую горечь каракатицы. Всё было готово — теперь оставалось только выйти в лагерь и сделать так, чтобы его увидело как можно больше людей.

Он аккуратно сложил ненужные вещи в сторону, ещё раз проверил, не осталось ли на полу ничего лишнего, и выбрался наружу. Дождь немного стих, но воздух был по прежнему влажным и тяжёлым. По тропинке к лагерю текли мутные ручьи, а земля под ногами пружинила, превращаясь в вязкую жижу. Хан Ло шёл медленно, не торопясь, чтобы не поскользнуться, и старался держаться ближе к свету костров.

Первые встречные рабы, завидев его, замедляли шаг; кто-то останавливался и с удивлением разглядывал его лицо. Один из стариков, увидев кляксы вокруг рта и глаза, прыснул со смеху и покачал головой:

— Вот это видок! Каракатица тебя, что ли, укусила, Хан Ло?

— Да уж, — подхватил другой, — теперь тебя точно никто не забудет!

Кто-то из молодых, проходя мимо, специально громко рассмеялся, а потом, обернувшись, шепнул товарищу:

— Смотри, это тот самый, что всегда один ходит. Теперь его и в темноте узнаешь.

Хан Ло не отвечал, только улыбался в ответ, делая вид, что не замечает насмешек. На самом деле он был доволен: именно такой реакции он и добивался. Пусть все запомнят этот нелепый, комичный образ — пусть ассоциация с чернилами и кляксами прочно закрепится за ним.

Он прошёл мимо навесов, где рабы прятались от дождя, и заметил, что даже те, кто обычно не обращал на него внимания, теперь смотрели с интересом. Кто-то кивнул, кто-то хмыкнул, кто-то просто проводил взглядом. В лагере быстро распространялись слухи, и Хан Ло был уверен: к утру о его выходке будут знать все.

Когда он подошёл к месту раздачи еды, очередь уже растянулась вдоль шатра. Надзиратели, стоявшие у входа, лениво переговаривались между собой, но, завидев Хан Ло, один из них прищурился и что-то сказал другому. Тот обернулся, и оба уставились на героя с явным недоумением.

— Эй, ты, — окликнул его один из надзирателей, — что это у тебя с лицом? Опять в драку влез?

— Или каракатицу ел живьём? — усмехнулся второй, но в его голосе не было веселья, только подозрение.

Хан Ло пожал плечами, стараясь выглядеть как можно беззаботнее:

— Да так, просто неудачно наткнулся на каракатицу, — пробормотал он. — Даже не понял, откуда она взялась. Может, кто-то притащил с рудников, а я оказался не в то время, не в том месте.

Надзиратели переглянулись, и в их взглядах появилось явное недоверие. Один из них шагнул ближе, сдвинув брови:

— Каракатица? Ты что, на берегу был? — его голос стал жёстким, в нём прозвучала угроза.

— Нет, — быстро ответил Хан Ло, — я был в лагере. Просто кто-то из ребят швырнул её в меня, когда я проходил мимо. Дурацкая шутка — вот и весь результат.

В этот момент к ним подошёл ещё один патруль — трое крепких мужчин в плащах, с дубинками и плётками на поясе. Их появление вызвало в очереди напряжённый шёпот: обычно патрули не приходили на раздачу еды без причины.

— Ты, — сказал старший из патруля, указывая на Хан Ло, — подойди-ка сюда.

Вокруг сразу стало тише. Даже дождь, казалось, стих, уступая место тревожному ожиданию. Хан Ло почувствовал, как внутри всё сжалось, но он заставил себя сделать шаг вперёд, сохраняя на лице ту же нелепую улыбку.

— Что-то случилось? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

Старший надзиратель не ответил сразу. Он внимательно осмотрел Хан Ло с головы до ног, задержав взгляд на кляксах и разводах, потом медленно обошёл его кругом.

— Ты сегодня слишком выделяешься, — наконец сказал он. — Не нравится мне это. Пойдём, поговорим.

В этот момент Хан Ло понял: его план сработал — но, возможно, слишком хорошо. Вся очередь замерла, наблюдая за ним. Он сделал ещё один шаг вперёд, чувствуя на себе десятки взглядов, и впервые за долгое время ощутил, как тонкая грань между маской и настоящим лицом становится почти неразличимой.

Внутри у него всё сжалось от тревоги, но он знал: теперь пути назад нет.