Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 22

Утро встретило его влажным, тяжёлым воздухом. Через щель в стене тянуло сыростью камня и моря, но в этом запахе не было вражды — только привычная для Сияющей Гавани смесь дыма, соли и чужих жизней.

Некоторое время Хан Ло просто лежал, прислушиваясь не к трактиру, а к себе. Сердце билось ровно. Дыхание стало глубоким и устойчивым, не сбивалось на каждом втором вдохе, как ещё недавно. В руках и ногах осталась привычная тяжесть, но она уже не напоминала о судорогах — скорее о человеке, который долго шёл и наконец позволил себе остановиться.

Он сел, опустив ступни на холодный пол, и вытянул правую руку вперёд. Пальцы послушно разжались и сжались в кулак. Никакой дрожи, только лёгкая, почти комфортная усталость.

«Живое тело. Рабочее, — спокойно отметил он. — Для начала достаточно».

На низком столике у стены стояла глиняная кружка. Он поднёс её к лицу, вдохнул знакомый терпко горький запах и сделал несколько неторопливых глотков. Настой из трав, купленных у местного аптекаря, не был шедевром алхимии, но свою задачу выполнял: сглаживал остаточную нервную истёртость, не отнимая сил.

Горло приятно обожгло, по груди разлилось мягкое тепло.

«Яд позади, — констатировал он, не давая себе углубляться в воспоминания. — Последствия — тоже почти».

Теперь проблемы были другие.

Он достал из мешка аккуратно сложенную городскую карту и развернул её, прижимая к столу ладонями. На пергаменте проступали уже знакомые линии улиц, площадь у рыночной башни, дороги к холмам. Чуть в стороне от торговых рядов, ближе к воде, чёткими иероглифами было выжжено: «Двор трав Мглистого Лотоса». Выше, у подножия склонов, значилось другое название — уже не городское представительство, а сама «Секта Мглистого Лотоса», одно из четырёх имён, охватывающих Сияющую Гавань.

Для горожан всё это называлось проще. На улицах и в трактирах говорили только: «Травяной двор».

Низовой фронт. Лицо секты, протянутое в город. И заслон, через который не пройти, если ты для них никто.

Он провёл пальцем по карте — от трактира до условного квадрата Травяного двора.

«Задачи те же, — отметил он. — Добраться до настоящих ресурсов. И вытащить хотя бы одну местную технику, чтобы видеть структуру пути, а не идти в темноте по памяти».

Он аккуратно сложил карту, убрал её в мешок вместе со свёртком трав, поправил одежду и спустился вниз.

Улица уже жила.

Торговцы разворачивали ряды, тянулись к верёвкам навесов, ругались на помощников, которые всё забывали вовремя. Из пекарни тянуло свежим хлебом, от рыбного ряда — привычной сырой тяжестью. Где то на перекрёстке наверху ударил барабан — размеренно, без вчерашней тревожной дроби. Обычный городской ритм.

К Травяному двору дорога шла в обход главного рынка, по более тихой улочке. Дом, который он искал, вырастал из камня уверенно и без показной роскоши: двухэтажное здание с широкими окнами, над дверью — дощечка с выжженным стеблем и широкими листьями. У входа не толпились, но поток людей был постоянным: кто то заходил с небольшими мешками, кто то выходил с расписками, кто то — с пустыми руками и недовольными лицами.

Возле крыльца, под навесом, были две широкие каменные ступени. На одной сидел мальчишка посыльный, лениво жующий сухую лепёшку. На другой, чуть в стороне, — двое пожилых сборщиков с вязанками подсушенной зелени у ног. Они о чём то вполголоса спорили, размахивая руками.

Хан Ло остановился у соседней лавки, будто разглядывая подвешенные связки лука, и прислушался.

— Я тебе говорю, у них всё по новой записи пошло, — ворчал один. — Раньше за такой мешок давали два листа, теперь — один с половиной.

— Так то за духовное сырьё, — вздыхал второй. — А это у тебя что? Обычная трава. Лекарям на настои, ремесленникам на мази. За неё и платят по простому.

— А кто мне даст то самое, духовное? — хмыкнул первый. — Ты видел, чтобы кто то не из их людей сюда с горы спускался и мешки тащил?

Второй только покачал головой.

«По цепочке поток идёт сверху вниз, — отметил Хан Ло. — От склонов секты — сюда. И обратно — только их руками».

Он оторвался от лука и направился к двери.

Внутри было просторно и прохладно. Слева от входа тянулся длинный стол, за которым двое писарей в серых куртках быстро сосчитывали принесённые связки, записывали что то на дощечках, время от времени ставили печати. Справа — низкие столы, на которых лежали разложенные по кучкам корни, листья, семена. Над ними склонились три женщины в простых одеждах, быстро осматривая, ощупывая, отбрасывая всё, что не соответствовало требованиям.

Глубже, за перегородкой, слышался другой шум — глухие голоса, стук ступок, шуршание пергамента. Там, по запаху и звону, уже работали люди, имеющие доступ к более серьёзным делам.

У стойки, отделяющей «приёмный» зал от остальной части двора, стоял мужчина лет сорока с чисто выбритой головой и тонкой аккуратной бородкой. Куртка на нём была того же серого цвета, что и у писарей, но на вороте виднелись вышитые тёмно зелёные листья. Управляющий или его помощник.

Он перевёл взгляд на вошедшего, задержался на миг на его руках, одежде, мешке, и вопрос прозвучал без резкости, но и без особого интереса:

— По какому делу?

— Работа нужна, — спокойно сказал Хан Ло. — Руки есть. С травами обращаться умею.

Бровь управляющего едва заметно приподнялась.

— Умеешь? — переспросил он, без насмешки — скорее по привычке. — Все так говорят.

— Могу сортировать по частям, по зрелости, по влажности, — перечислил Хан Ло. — Отличу свежий корень от пересушенного, траву, собранную в нужное время, от сорванной ради веса. Настои ставить тоже приходилось.

Он специально говорил простыми словами, без терминов, которые выдали бы в нём человека с иной школой. Для низовой работы слишком умная речь была бы скорее минусом.

Управляющий на секунду задумался, потом кивнул на низкие столы справа:

— Видишь? Это работа по приёму обычного сырья. Селяне и сборщики приносят, женщины сортируют. Сколько успеешь за день — столько и будет. Платим честно, но немного. Если руки у тебя и правда толковые, за пару дней это станет ясно.

Он чуть наклонил голову в сторону перегородки:

— Там дальше — уже другое. Духовные склоны, настоящие растения Мглистого Лотоса, заказы сверху… — он пожал плечами. — Чужих туда не пускают. Только люди секты и те, кто уже получил внутренний знак.

— А если не чужой? — ровно спросил Хан Ло. — Если согласен сначала пару месяцев поработать здесь, а потом…

Управляющий перебил его, но не грубо:

— Здесь ты можешь хоть год просидеть, хоть три. Работа нужна. Но пока на тебе нет хотя бы внешнего знака Мглистого Лотоса — к настоящим партиям не приблизишься. И не потому, что я жадный, — он слегка усмехнулся, — а потому, что так стоит печать секты. Любая партия с гор, любой мешок с духовных склонов, любая квитанция наверх идут под нашей общей ответственностью. Если внизу начнём пускать в это дело простых людей, сверху нам головы отвернут.

Он говорил без угрозы, как человек, который сам живёт внутри этих правил и устал объяснять их по десять раз в день.

— Так что, если тебя устраивает обычная трава для города — место найдётся, — заключил он. — Если нужен иной воздух — дорога наверх, к воротам секты. Через смотр.

Никаких намёков на компромисс. Никакой лазейки «отработай, а потом посмотрим». Либо низовая, пусть и честная работа с обычным сырьём — либо ступень к той пирамиде, в которую он не хотел входить вслепую.

— Подумаю, — сказал Хан Ло, вернув голосу ту же простоту.

— Думай, — равнодушно кивнул управляющий. — Работа от тебя не убежит.

Он вышел на улицу, щурясь от света. Внутри двора было прохладнее, чем снаружи; здесь же на него сразу навалились шум рынка и влажное тепло.

«Вариант с низовым заходом есть, — спокойно перебирал он в уме. — Но он даёт мне только обычные травы. Никакой духовной основы. Никаких партий со склонов. Только то, что и так доступно каждому, кто не ленится ногами ходить по полям».

Оставаться просто сортировщиком значило повернуть назад, в сторону ремесла ради выживания, а не ради пути. Не для этого он вырвался с острова и протащил через пролив все свои знания.

Он повернул в сторону аптечной улочки.

Внутри было тесно и прохладно. Вдоль стен тянулись ряды выдвижных ящичков, над прилавком висели связки сушёных трав. В воздухе стоял тяжёлый запах зелени и старых настоев.

За прилавком стоял невысокий, плотный мужчина средних лет с тяжёлыми веками и уставшим, внимательным взглядом.

У стойки пожилой мужчина с тёмными кругами под глазами настойчиво упрашивал:

— Я же говорил, что у меня в пояснице ломит. Дай что подешевле, но чтобы помогло…

Аптекарь терпеливо, но жёстко объяснял:

— Подешевле — значит слабее. Хочешь сильнее — плати за корень. У нас не сказки, у нас счёт.

Когда очередь поредела и Хан Ло подошёл к прилавку, аптекарь лениво поднял взгляд:

— Чего ищешь? Лечение, сбор или совет? — голос звучал устало, но без враждебности.

— Если человек хочет не только пить травы, а… — Хан Ло сделал паузу, подбирая слова попроще, — научиться дышать, двигаться так, чтобы силы в теле правильно ходили. Я слышал, что у сект есть свои методы. А для простых… есть хоть какие то книги? Чтобы хотя бы понять, что есть за пределами того, что лечится настоем?

Аптекарь усмехнулся, но без злобы.

— Книжек сейчас — как грязи, — сказал он. — На каждом углу найдёшь «Наставление для быстрых», «Десять шагов к силе» и прочий мусор. Если повезёт — потеряешь только деньги. Если нет — надорвёшься раньше, чем поймёшь, что тебя развели.

Он взял с полки тонкую брошюру, где витиеватым почерком было выведено что то вроде «Путь истинного воина за семь дней», и ткнул в неё пальцем:

— Вот такими писаниями я бы с удовольствием торговал с врагами, — хмыкнул он. — Чистое зло под красивой обложкой. Настоящие техники — только через секту. Через тех же, кто держит Травяной двор. Даже городским лекарям всё, что выше простой гимнастики, дают только по знаку.

— А если найти кого то, кто был учеником, но ушёл? — не отступал Хан Ло. — Или… кто видел?

Аптекарь вдруг стал серьёзнее.

— Тогда этот кто то либо очень осторожен и молчит, либо уже лежит где то без языка, — сухо ответил он. — Сектам не нравится, когда их хлеб пытаются печь на чужой печи. Они и так терпят много: город же не стянется в одну ладонь. Но тех, кто лезет продавать техники на сторону, не любят нигде.

Он понизил голос:

— Я тебе так скажу. Если у тебя есть голова на плечах — ты сначала найдёшь себе место, где проживёшь хотя бы пару лет, а потом уже будешь думать о том, под чьими воротами стоять. А не наоборот. — Он посмотрел на него чуть пристальнее. — Ты не похож на того, кто собирается только травы считать до старости.

— Спасибо, — тихо сказал Хан Ло.

Он вышел.

«Значит, книги — мусор, — резюмировал он. — Те, кто знает, либо молчат, либо лежат в земле. Травяной двор честно отсекает всё, что выше уровня обычных настоев. Выбор не такой уж и широкий».

Город вокруг жил, как ни в чём не бывало. Лавочники выкрикивали цены, дети перебегали через улицу, избегая повозок, кто то тащил на коромысле вёдра с водой. В этом шуме его мысли звучали особенно ясно.

Он свернул в более тихий переулок, где камень под ногами был сухим, а стены домов — почти без вывесок. Тут люди ходили реже, разговаривали тише. У одной стены группа мужчин обсуждала что то, опираясь спинами о тёплый камень.

— Говорю тебе, сегодня последний раз бьют, — говорил один. — Потом полмесяца тишина.

— А что, уже добрали всех? — усмехнулся другой. — Или сверху решили, что им не нужны такие, как ты?

— Смейся, смейся, — буркнул первый. — Я в прошлый раз не успел. Дядя у меня деньги занимал, пока собрали. Теперь, если ещё полмесяца ждать, — либо он горло перережет, либо цены поднимут. Лучше уж сегодня.

— В Мглистый Лотос? — спросил третий.

— А куда ж ещё, — отозвался первый. — В Травяной двор ближе всего. Остальные либо уже набрали, либо с нас плату вдвое дерут. Мглистому Лотосу отдали сегодня последний день, чтобы с городом не ругаться. Потом — ждут, пока те, кого взяли, хотя бы до ворот доползут.

Смех, ругань, отголоски споров. Но главное он уже услышал.

Последний день донабора.

Если он сейчас отойдёт в сторону, можно будет ждать — полмесяца? Больше? Всё это время тратить деньги на трактир, на еду, на настои, которые всего лишь поддерживают его в рабочем состоянии, но не двигают вперёд. И всё это — ради того, чтобы в следующий смотр встать в тот же ряд, только с ещё более изношенным телом и худшим кошельком.

Он вышел на более широкую улицу. Вверху, над крышами, уже виднелся верх рыночной башни. Оттуда опять донёсся глухой удар барабана. Раз. Пауза. Два. Пауза. Потом три быстрых, почти сливающихся.

— Зовут, — пробормотала проходившая мимо женщина, ускоряя шаг. — Смотр.

Он остановился.

Клятвы, иерархии, горящие секты — всё это стояло у него перед глазами достаточно отчётливо, чтобы не относиться к слову «вступление» как к красивой сказке. Он знал, что где то наверху любой иерархии решения принимают те, кто умеет использовать чужие жизни как камни на дороге. Знал, что клятва, данная наивно и с закрытыми глазами, может однажды выдернуть тебя вперёд на смерть так же легко, как когда то вытащила учеников его прежней секты.

Но он так же знал и другое.

Вниз по цепочке ресурсов и знаний в таком мире почти ничего не падает случайно. Настоящие техники культивации не валяются на прилавках среди дешёвых брошюр, а настоящие духовные травы не лежат рядом с луком и картошкой на базаре. Между ним и тем, что ему было нужно, стояли ворота. И те, кто эти ворота открывал — или закрывал.

Секта Мглистого Лотоса была только одной из четырёх, но именно её знак он видел в этом городе чаще всего: на вывеске Травяного двора, на рукавах тех, кто уверенно ходил между складов, в словах простых людей, которые, ругаясь, всё равно говорили о её решениях, как о погоде.

Он не рассчитывал найти чудесный обходной путь. В глубине души он с самого начала понимал, что рано или поздно придётся встать под чьими то воротами — хотя бы для того, чтобы снять с них мерки.

Но это «рано или поздно» всегда казалось отложенным. После того как он освоится в городе, найдёт тихую работу, наладит запасы, может быть, выудит где то хотя бы обрывок техники, чтобы не входить в секту совсем вслепую.

Город показал ему другое: тихой работы, ведущей к ресурсу, здесь не существует. Либо ты сортируешь обычную траву и остаёшься на уровне лекарских отваров, либо входишь на ступень, где трава перестаёт быть только пищей и лечением.

Он отошёл в сторону, к стене, и на мгновение прижался спиной к тёплому камню. Люди шли мимо, не замечая его.

«Клятвы, — спокойно перебирал он. — Ни один уважающий себя сильный мастер не станет расходовать серьёзные посредники на самых низкоуровневых. Ни в верхнем мире, ни здесь. Они слишком дороги. Внешних учеников, низовых работников чаще всего держат на коротком поводке через бытовые вещи: жилище, пайки, доступ к техникам. Формальные бумаги есть, но они больше для порядка. Настоящие корни клятв пускают в тех, кто уже поднялся выше».

Здесь, в нижнем мире, всё могло быть мягче. Местные секты могли быть беднее, осторожнее, щадить ресурсы. Могли ограничиваться клятвами на бумаге, которые для него были не более чем удобным способом собрать информацию о человеке, а не инструментом настоящего контроля.

«Ждать полмесяца — всё равно что признаться, что я боюсь своих старых знаний больше, чем новых условий, — подумал он. — Идти сегодня — значит хотя бы попробовать использовать то, что знаю, вместо того чтобы снова закрывать глаза».

Он не обманывал себя насчёт риска. Но между тем, чтобы рискнуть сознательно, с пониманием цены, и тем, чтобы позволить себя обвести вокруг пальца, как когда то многих его товарищей, лежала большая разница.

Удар барабана сверху отдался в груди глухо.

Внизу у башни уже собирались ряды. Молодые лица, не всегда молодые тела. Кто то стоял в лучшей куртке, выглаженной до последней складки, кто то — в той же одежде, в которой таскал тюки на пристани. Общим было только одно: они пришли платить за возможность подняться выше. Монетой, временем, собой.

«Клятвы, техники, чужая воля… — спокойно подвёл он черту. — От всего этого не убежать, если хочешь снова подняться. Разница только в том, с какими глазами в это входить».

Он оттолкнулся от стены и пошёл к башне.

У подножия уже стояли два стола. На одном лежали аккуратные дощечки таблички, на другом — точками света мерцали монеты. За столами сидели двое молодых людей в серо зелёных робах, похожих на ту, что он видел у управляющего Травяного двора, только без вышитых листьев на вороте.

— Следующий, — проговорил один, даже не поднимая глаз.

Перед ним стоял парень с заряженным взглядом и смятыми в кулаке медными пластинками. Он аккуратно выложил их на стол, получил в обмен тонкую табличку с выжженным символом Мглистого Лотоса и отошёл, почти прижимая её к груди.

— Следующий.

Очередь двигалась ровно. Кто то пересчитывал монету до последнего чейна, кто то бросал серебряный лотос одним движением, не моргнув. Взрослые, что стояли чуть поодаль, смотрели молча. Иногда — с надеждой. Иногда — с усталостью.

Хан Ло встал в конец ряда, не привлекая к себе внимания. Когда очередь продвинулась и он оказался перед столом, писарь наконец поднял на него глаза.

— Плата, — коротко сказал он. — И имя.

Хан Ло достал из мешочка заранее приготовленную сумму — серебряный лотос, разменянный на нужное количество медных листьев, — и выложил ровно столько, сколько слышал в разговорах накануне. Взгляд писаря на миг задержался на монетах — не из жадности, а в привычном движении: «всё ли верно».

— Имя? — повторил он.

— Хан Ло, — спокойно ответил он.

Кисть, зажатая в другой руке писаря, чуть дрогнула, оставляя на дощечке ещё один знак. Через мгновение тонкая табличка с простым символом Мглистого Лотоса оказалась у него в ладони.

— Встанешь во второй ряд слева, — равнодушно сказал писарь. — Когда выйдут люди сверху, не высовывайся. Смотри вперёд и слушай, что скажут. Остальное — не твоё дело.

— Понял, — ответил Хан Ло.

Он отошёл, становясь в указанное место. Рядом стояли ещё пятеро. У кого то руки дрожали, у кого то взгляд был стеклянным, кто то шептал себе под нос заученные слова, словно молитву. Один, совсем пацан, бросил на него быстрый взгляд и попытался выдавить из себя что то вроде улыбки.

— Ну и зачем тебе это в последний день? — пробормотал кто то из заднего ряда. — Не мог раньше прийти?

Хан Ло не обернулся.

«Потому что раньше я ещё надеялся, что здесь есть путь сбоку, — спокойно ответил он себе. — Теперь знаю, что его нет».

Он сжал табличку чуть крепче, ощущая под пальцами шершавость выжженного лотоса, и позволил себе одну короткую мысль, ровную и твёрдую, как камень под ногами:

«В этот раз я вхожу сам. И выйду тогда, когда решу, а не когда кто то отдаст приказ».