Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 20

Чем ближе корабль подходил к берегу, тем меньше он был похож на живое существо и больше — на тяжёлый, скрипящий инструмент.

Паруса уже были частично собраны, канаты натянуты, матросы бегали по палубе так, будто под ногами у них была не доска, а натянутый над пропастью парус. С берега тянулся гул гавани: крики, свистки, глухие удары, когда груз опускали на причал или поднимали на борт. В этом шуме не было ни одного особенного звука, но вместе они сливались в одно непрерывное движение, от которого казалось, что сама вода у причалов шевелится чаще.

Хан Ло поднялся наверх с мешком на плече и подошёл к борту. Сияющая Гавань раскрывалась перед ним слоями.

Ближе всего были причалы: узкие и широкие, с забрызганными солью сваями, потемневшими от воды балками, заваленные тюками, бочками, мешками. Между ними скользили лодки и плоскодонки, то подходя к бортам, то отталкиваясь в сторону, чтобы не попасть под чужой киль. На причалах сновали люди: грузчики, мальчишки подручные, торговцы, надсмотрщики. Их голоса сливались в непрерывный гул, в котором отдельные слова распадались.

За причалами, чуть выше, тянулись ряды складов. Каменные стены с простыми знаками над дверями — кораблик, мешок, связка колосьев, рыбья чешуя. У одних дверей стояли навесы, под ними — грубые столы, на которых переписывали числа с дощечек. У других на крюках сушились сети, у третьих в углу громоздилась гора пустых бочек.

Ещё выше начинались жилые дома: невысокие, двухэтажные, с лавками внизу и жильём наверху. Узкие улицы уходили от причалов в сторону, как корни дерева. Местами крыши почти соприкасались, превращая переулки в полутёмные коридоры. Там, где улицы расширялись, открывались небольшие площади, колодцы, ряды лотков.

Дальше, выше, всё сливалось в серо бурое пятно. Лишь отдельные светлые участки намекали на более просторные места, а более тёмные — на густые кварталы. Над этим пятном в молочной дымке тянулась линия холмов — мягкая, неровная, как спина огромного зверя. По склонам двигались пятна света и тени, но расстояние и дым от печей скрывали от глаз всё, что там происходило.

Корабль ощутимо дрогнул. Судно мягко ткнулось в причал. Канаты заскрипели, железо со звоном легло на старые петли.

— Готовиться к сходу! — крикнул помощник капитана. — Дощечки в руки, на трапе ноги поднимаем!

У выхода из трюма люди уже стояли в тесной толпе, прижимая к себе мешки и корзины. В проходе слышалось только сдержанное дыхание и короткие фразы: «Держи крепче», «Не отставай», «Всё со мной?».

У трапа помощник машинально проверял дощечки.

— Имя? — спросил он, не особенно вглядываясь в лица.

— Хан Ло, — ответил тот, когда очередь дошла до него, и протянул деревянную дощечку.

— Есть, — коротко кивнул помощник. — Проходи.

Судно отпустило его так же просто, как море отпускает лодку к берегу, а дальше судьба этой лодки уже никого не касается.

Сходни чуть пружинили под ногами. Причал встретил запахом сырого дерева, смолы, рыбы и жареной муки. Слева мужчина с закатанными рукавами махал половником над большим котлом и кричал о своём «самом сытном супе в гавани». Справа мальчишка с дощечкой в руках выкрикивал:

— Разгрузка! Работа на день! К вечеру получишь!

Чуть дальше, за краем складской площадки, начиналась каменная лестница. Она поднималась к городу, немного изгибаясь. Люди шли по ней плотной вереницей. Те, кто нёс груз на себе, двигались медленнее, иногда останавливались перевести дух.

Он подождал, пока первая волна людей схлынет, и только потом зашагал наверх. Камень под ступнями был стёрт и местами выглажен до тонких ямок. Ноги отзывались лёгкой болью, но сердце билось ровно. После лагеря рабов и ночного броска через хребет ощущать усталость как обычную, а не смертельную, было почти странно.

Лестница вывела на улицу, идущую вдоль причалов. С одной стороны тянулись фасады лавок, трактиров и постоялых дворов, с другой, в разрывах между ними, были видны вода и мачты. Ветер здесь гулял свободнее, принося с собой дым от очагов, запах соли, жареное мясо и сладковатый аромат свежей выпечки.

У одной двери на вертеле медленно вращался потемневший по краям кусок мяса. У другой, прямо на ступенях, сидела женщина и продавала горячие лепёшки, завернув их в тряпицу. Вдоль стены стояли бочки, кое где на перевёрнутых бочках сидели мужчины с кружками в руках. Из бокового переулка пахло рыбой и внутренностями — там чистили утренний улов; вода с кровью стекала в узкую канаву у стены.

Трактир он выбрал по запаху и голосам. От дверей, где изнутри несло только кислым вином и хохотом, он отвернулся. Дом с вывеской в виде кружки и глубокой миски пах хлебом, тушёной капустой и лёгкой винной кислинкой; изнутри доносился ровный гул разговоров.

Внутри зал был длинным и нешироким. Столы стояли вдоль стен, посередине оставалась полоса для прохода. У дальней стены — стойка, за ней хозяин в поношенном, но чистом фартуке, с короткой проседью в бороде. Он поднял глаза на вошедшего, задержал взгляд на мешке и руках, но любопытствовать дальше не стал.

— Комната нужна или только поесть? — спросил он.

— И то, и другое, — ответил Хан Ло. — Угол без окна, на пару ночей. И ужин.

— Без окна дешевле, — кивнул хозяин. — С ужином — медный лист и чейн за ночь. Завтрак — потом решишь.

Он достал из мешочка медный лист и чейн, положил на стойку. Металл негромко стукнулся о дерево.

— Садись туда, — хозяин поставил на край одного из столов маленькую дощечку с выжженным знаком. — Сейчас принесу.

Похлёбка была густой. В ней плавали зёрна крупы, кусочки корнеплодов и редкие, но мягкие волокна мяса. Хлеб ломался с хрустом, внутри оставался чуть тёплым. Напиток в кружке оказался слабым, с лёгкой кислинкой, но после корабельной воды приятно согревал горло.

Он ел не спеша, прислушиваясь к тому, как тело реагирует на еду, которая не пытается убить его изнутри. Лишь когда первый голод отступил, он позволил себе поднять глаза и слушать зал.

У стойки грузчик с широкой спиной и обветренным лицом ворчал собеседнику:

— Я больше не хочу ругаться с каждым, кто зелень берёт. Один говорит: «сухая», другой: «сырая». Теперь, как только спор начинается, зову кого нибудь из Травяного двора. Они по виду и запаху сразу скажут, толковая у меня трава или просто трава.

— А им какое дело? — усомнился собеседник. — У них же свои склоны, свои поля.

— Не до меня, — отмахнулся первый. — Им всё равно, кто из нас получит монету. Просто когда их человек скажет, что трава хорошая, язык у лавочника короче становится. А мне этого и надо.

Травяной двор в их словах звучал как часть повседневности. Не как удалённый храм, а как судья, к которому обращаются, когда спорят о том, что выросло на земле.

За окном, у стола ближе к свету, четверо мужчин в поношенной, но аккуратной одежде обсуждали другое.

— С утра у рыночной башни барабанили, — сказал один. — Сегодня опять смотр. Травяные и железные вместе.

— Опять? — удивился сосед. — Я думал, они только пару раз в год холмами шевелят.

— Две недели назад уже был, — вмешался третий. — Я тогда как раз мешки у башни таскал. Теперь у них так заведено: раз или два в месяц точно людей зовут.

— Молодых у нас много, — хмыкнул четвёртый. — Всем кажется, что оттуда до звёзд ближе, чем через сети да тачки.

— Племяш мой снова собрался, — вздохнул второй. — Три раза уже платил. Каждый раз домой возвращался. Говорит, ещё раз не попробует — потом всю жизнь себя грызть будет. А сестра моя считает, сколько кур и овец ушло на его «попробовать».

Плата за попытку никого не удивляла. Она была ещё одной частью мира, как налог на ворота или плата за место в порту. Только здесь расплачивались не за право войти, а за право встать в ряд.

— С жуками своими тоже людей зовут? — усмехнулся кто то ближе к двери. — Или им ящиков хватает?

— У Двора Живых Укусов всё по своему, — ответил другой. — Один парень оттуда пару раз ко мне заходил. Говорил, что за смотр тоже платил. Носом не ведёт ни от одной вони, глаза в темноте блестят. Что там с ним делали — молчит. А я и не спрашиваю.

— А лесовые? — тихо спросил кто то у стены. — У тех как?

— У Логова Девяти Троп свой отбор, — отозвался сосед. — У нас на перевале третий парень туда ушёл за эту луну. Деньги всем селом собирали. Один вернулся, сказал, что «не прошёл порог». Остальные… — он пожал плечами. — Говорит только, что дальше их повели. Куда — сам будто не понял. Только на лес теперь глядит, как на живое.

О Пылающих Клинках вспоминали иначе.

— Видел сынка Баяна кузнеца? — спросил один ремесленник. — Всё таки добился своего, к Пылающим пошёл.

— К тем, что на заднем склоне железо сутками бьют? — уточнил другой.

— К ним, — подтвердил первый. — Три раза платил за смотр, три раза его разворачивали. На четвёртый — взяли. Теперь ходит, будто на нём уже не та кожа.

Эти разговоры не были рассказом для чужих ушей. Люди просто делились тем, что касалось их жизни. Для кого то верхние дворы были мечтой, для кого то — дырой, через которую уходит последнее.

К ночи у Хан Ло сложилось первое, грубое понимание того, как в этом городе смотрят наверх.

Комната трактира оказалась небольшой, но чистой: кровать, тюфяк, узкий стол, кувшин воды, деревянный таз. В стене — щель, прикрытая доской, через которую в комнату просачивался сырой воздух.

Заперев дверь, он развернул на столике городскую карту.

Портовый ряд, ремесленные улицы, торговые площади. На краю торговых кварталов, ближе к подъёмам, были помечены несколько домов.

Травяной двор — у изгиба ручья. Дом без показной роскоши, зато там, где прохладно и сыро. Двор Живых Укусов — на солнечной стороне, чуть в стороне от потока людей. Лавка, через которую люди из Логова Девяти Троп решали свои дела с городом, стояла у дороги к лесу; рядом, по словам хозяина, всегда висели шкуры, лежали мешки с костным порошком. Знак Пылающих Клинков — выше, у задних склонов, где обычному горожанину делать почти нечего.

Он убрал городскую карту, достал другую — материковую. На ней Сияющая Гавань была всего лишь крупной точкой на побережье. За ней тянулись холмы и горы, обозначенные условными линиями. Там, за этой линией, жили те, чьи имена сегодня звучали в зале трактира.

Как бы ни делили ступени и уровни в этом мире, он хорошо знал: в самом начале всё упирается в то, насколько быстро человек может накапливать силы и насколько мягко тело переносит каждое продвижение. Сильная техника или хороший наставник мало что значат, если от каждого шага вперёд внутренности горят огнём, а кости трещат.

Травы были тем, что он понимал лучше других. И не только по названиям. Он видел, как в верхнем мире люди на первых ступенях либо задыхались под нагрузкой, либо шли легче и быстрее — только из за разницы в отварах и поддержке тела. Один и тот же метод, один и тот же наставник, но тот, кто пил правильно составленные настои, за год проходил то, на что у других уходили три, а иногда и не проходили вовсе.

Он посмотрел на свои руки. В этом теле они пока были слабыми, но память о работе с травами никуда не делась. Пальцы знали, как из одного и того же корня сделать просто горячий напиток, а как — настой, который действительно подпитывает кровь и нервы. Чем лучше он сможет использовать это знание здесь, тем меньше сил придётся тратить впустую, когда начнётся настоящая культивация.

Травяной двор был для него не мягким, а прагматичным выбором. С зверями он уже когда то работал — и слишком хорошо запомнил, чем оборачивается ошибка. С железом он обходился как с материалом, а не как с путём. Насекомые напоминали о старых опытах с ядами, которыми не хотелось дышать снова. А травы связывали прошлое и настоящее.

Он аккуратно сложил свитки и лёг, прислушиваясь к тихому гулу трактира внизу. Город дышал ровно. Где то дальше, за его стенами и дымкой холмов, шли свои игры. Здесь, на самом краю этих кругов, он впервые за долгое время мог выбирать направление сам.

Утром его разбудил не крик петуха, а звуки: стук посуды внизу, скрип половиц, далёкий барабанный бой со стороны рынка. Один глухой удар. Второй. Пауза. Три быстрых подряд.

— Опять людей зовут, — пробормотал кто то за стеной.

Он спустился в зал. Хозяин наливал похлёбку тем, кто собирался на пристань или в ремесленные ряды.

— Смотр у башни? — спросил Хан Ло, принимая миску.

— Сегодня, — кивнул хозяин. — К полудню будут смотреть. Если хочешь на это поглядеть, иди сейчас. Потом только спины увидишь.

— Плата в лавке при башне? — уточнил он.

— Там же, где всегда, — ответил хозяин. — Сначала монету на стол, потом табличку в руку, потом стой в ряду, пока наверху не надоешь.

Он вышел.

Рыночная башня стояла чуть выше торгового ряда, на перекрёстке улиц. Невысокая, но заметная. Внизу, у её подножия, уже собиралась толпа.

На утоптанной площадке перед башней строился ряд из юношей и девушек. Кто то был в грубой рабочей одежде, кто то — в своих лучших куртках. Лица у всех были разные: настороженные, упрямые, испуганные, равнодушные. Но в каждом взгляде читалась надежда, даже если её тщательно прятали.

Сбоку, у стены башни, сидели двое с дощечками. Перед ними — короткая очередь. Те, кто подходил, доставали монеты, передавали их, получали в обмен крошечные обожжённые таблички с выцарапанными знаками.

— Плата сюда, — повторял один из сидевших. — Без отметки в ряд не встаём.

Кто то клал монету не глядя. Кто то считал шёпотом, медля, словно отрывал от себя кусок. Взрослые, что стояли позади, смотрели молча, сдержанно. Лишь иногда кто то хватал молодого за локоть и шептал: «Думай», но потом отпускал.

Чуть в стороне от строящегося ряда стояли несколько человек в иной одежде. На одном — тёмно зелёная роба с узким узором по рукавам, напоминающим стебли. На другом — простая, но добротная серая одежда, на груди — стилизованный молот. Ещё двое выглядели совсем неприметно, но держались так, как держатся люди, привыкшие смотреть на других сверху вниз.

Они не вмешивались и не окликали никого. Просто смотрели. Иногда один из них что то тихо говорил другому, не меняя выражения лица.

Хан Ло стоял в тени навеса возле лавки с сушёными фруктами, глядя на всё это со стороны. Он слышал, как рядом кто то шепчет:

— Вон тот… опять пришёл. Видишь, в серой куртке? Уже третий раз.

— Упёртый, — ответил второй. — Или просто денег пока хватает.

Барабан бил размеренно, отмеряя время до начала настоящего отбора. В воздухе смешивались ожидание, лёгкий страх и шум рынка, который, несмотря ни на что, продолжал жить своей жизнью.

Он не стал ждать, пока начнут выкрикивать имена или давать команды. Ему было достаточно того, что он увидел: как люди платят за возможность встать в ряд, как те, кого прислали сверху, выбирают взглядом.

С площади он пошёл в ремесленный ряд, а оттуда — к дому Травяного двора.

Контора оказалась двухэтажным каменным домом с широкими окнами. Над дверью висела дощечка с выжженным стеблем и несколькими крупными листьями. Перед домом не толпились, но люди заходили и выходили регулярно.

Он задержался у соседней лавки, делая вид, что рассматривает связки лука. Из приоткрытой двери доносился запах земли, сушёной зелени и лёгкой горечи. Внутри говорили спокойными голосами.

Оттуда вышел старик с небольшим мешочком.

— Ну что? — спросил его кто то, подойдя.

— Сказали, что заготовка у меня не худшая, — ответил старик. — Цена… не как в сказке, но и не в грязь. Спорить не стал. Раз уж сами сказали — пусть будет так.

Они разговорились дальше о совсем простых вещах: о дожде, о том, что на нижнем рынке подорожала соль. Для них это был обычный визит. Для него же — напоминание: важны не только верхние дворы, где выращивают редкие травы, но и тихие места внизу, где решают, что именно дойдёт до сект и в чьи руки попадёт.

Если ему удастся закрепиться рядом с таким местом, не придётся сразу искать себе место в секте.

Он запомнил дверь, знак над ней и лица тех, кто входил и выходил, и, не задерживаясь лишнего, вернулся в общий поток ремесленного ряда. Чрезмерная любознательность в первый день была ни к чему.

Остаток дня он провёл так, как провёл бы любой чужак, решивший задержаться в городе: осмотрел лавки с простым железом, глиняной посудой, грубой тканью; заглянул на маленький рыбный рынок, где рыбаки продавали часть улова сами, не отдавая всё перекупщикам; нашёл место у колодца, где женщины обсуждали новости быстрее, чем чиновники успевали их записывать.

Фразы про дворы и Логово Девяти Троп всплывали и там, но уже как фон: «эти забрали парня с нашей улицы», «те купили у брата особую шкуру», «у третьих вроде бы кто то из знакомых теперь в помощниках».

Вечером, вернувшись в трактир, он заказал ужин.

— Смотрел? — спросил хозяин, ставя перед ним миску.

— Достаточно, — ответил он.

— Вот и хорошо, — хмыкнул хозяин. — Молодые думают, что мир начинается под теми воротами. А на самом деле, если подумать, начинается он с того, что ты вот сейчас ешь, а не лежишь голодный под мостом.

— Но и ворота совсем забывать не стоит, — заметил Хан Ло.

— Не стоит, — согласился хозяин. — Главное — не забывать, кто за тебя платит: ты сам или только чьи то мечты.

Когда он снова развернул карту вечером, он уже не смотрел на неё как на чужой рисунок. Теперь некоторые линии на ней были связаны с лицами и голосами.

Дом Травяного двора у ручья. Площадь у башни с барабаном. Места, где он слышал имена верхних дворов не как легенду, а как часть чужой повседневности.

Травы оставались для него самым понятным языком силы — способом менять состояние тела и выносливость без наставников, сект и клятв.

Они не требовали обетов, не обещали чудес. Они просто делали каждый шаг по пути чуть легче — если знать, как с ними обращаться.

Он аккуратно сложил свитки, погасил свет и лёг. Ночь в Сияющей Гавани была не тихой, но ровной. Где то за стенами трактир шумел, но не буйствовал. Город жил своей жизнью, пока не обращая на него никакого внимания.

И это было именно то, что ему сейчас было нужно.