Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 2

Резко вдохнув, Хан Ло рывком приподнялся, словно вынырнул из глубины ледяной воды. Воздух рванулся в лёгкие, грудь пронзила тупая боль, но тело на этот раз не ответило ни слабостью, ни судорогами.

Он замер, вслушиваясь в себя. Пальцы не дрожат. Челюсть не сводит. Сердце бьётся ровно.

Жив.

Он жадно втянул воздух ещё раз, ощущая свежесть и лёгкую горечь трав, прелую сырость камня и тонкий запах золы — от ночного костерка у входа.

Сквозь трещину в потолке пещеры пробивались солнечные лучи. В их золотом свете на тёплом камне неподалёку грелась ящерица. Её чешуя отливала зелёным и бронзовым, а глаза лениво следили за каждым его движением.

Хан Ло огляделся, отмечая детали, которые ночь скрыла от взгляда: тонкие нити паутины в углу, крошечные ростки между камнями, пыль, ровным слоем осевшую на полках.

Всё казалось удивительно чётким, настоящим, будто он смотрел на этот мир впервые.

— Ну что, друг, снова встретились, — негромко произнёс он, обращаясь к ящерице, хотя на самом деле говорил это для себя. — Я уже сотни раз проживал эти воспоминания… а каждый раз всё будто в первый.

Слова застряли в горле.

Мир культиваторов жесток. Эту истину он усвоил давно — слишком дорогой ценой.

Он ясно помнил взгляд Ши Фэна в тот момент, когда всё рухнуло. Понимал его мотивы. Но причины, по которым остальные выбрали предательство, оставались тёмным провалом в памяти.

Что подтолкнуло их перейти на сторону врага? Как Ши Фэн сумел переманить их?

Когда нибудь он получит ответы на эти вопросы. И тогда каждому воздастся.

Но это — потом. Сейчас пора возвращаться к настоящему.

Ему повезло: он возродился в теле человека, а не зверя. Только вот удача оказалась с ядовитым жалом.

Путь к бессмертию — бесконечная череда ступеней. С каждой новой ступенью человек усиливает тело и дух, продлевает жизнь, меняет сам способ, которым чувствует мир.

Слух обостряется до шёпота ветра в листве в миле от него. Взгляд различает пылинки в солнечном луче и крохотные трещины в клинке. Душа учится ощущать течения духовной энергии, запах угрозы и предвкушения битвы.

Но чем выше ты взбираешься, тем больше мир обрушивает на тебя ощущений и знаний. То, что обычный смертный не осилил бы за всю жизнь, высокоранговый культиватор прожигает за пару вдохов.

Что же произойдёт с разумом смертного, если в одно мгновение на него рухнут все эти знания и опыт?

Именно это и случилось с Хан Ло.

Первые три — четыре года новой жизни прошли для него словно в тумане. Сознание всплывало на краткие секунды — и снова тону́ло в потоке чужих, своих, спутанных воспоминаний.

Иногда ему удавалось вырваться из пучины чуть дольше, но в итоге его всё равно утягивало обратно.

Единственное, что удержалось в памяти за эти годы, — размытые лица, склоняющиеся над ним, запах лекарственных трав и одно слово, звучащее снова и снова:

— Больной.

Приобрёл ли он этот статус при рождении или позже, значения не имело. Сейчас он был рабом клана Железной Клятвы.

Когда тело окрепло настолько, что он мог хотя бы сидеть и ходить, его отправили на остров клана — небольшой клочок земли недалеко от материковых владений.

Сюда свозили тех, кому не находилось места на настоящих рудниках: старых и немощных, больных, калек. Всех, кто уже не мог полноценно работать, но ещё был способен дышать и таскать корзины.

Клан не собирался отпускать их на волю. Зато здесь жизнь отличалась от материка.

Рабов почти не ограничивали в передвижении, надзиратели появлялись редко. Главное — выполнять дневную норму.

Сдаёшь руду — получаешь относительную свободу и видимость спокойствия.

Со временем Хан Ло научился обуздывать боль и приступы судорог, которые накатывали при каждом слишком глубоком погружении в воспоминания прошлой жизни.

Он понял: главное — не уходить в прошлое надолго. Стоит задержаться там чуть больше обычного — тело бунтует, разум тонет в мучительных видениях.

А потом он заметил кое что ещё.

Загадочная духовная энергия, что перенесла его сознание в это тело, не была неподвижным монолитом. Её можно было рассеивать — не сразу, не целиком, а по крохотным кускам.

Каждый раз, когда он делал это, вместе с частью энергии исчезали и связанные с ней воспоминания.

Не мгновенно.

Какое то время его смертный мозг ещё цеплялся за обрывки того, что был способен осознать и сохранить. Но дни шли, недели тянулись, и обрывки бледнели, расплывались, превращаясь в смутные тени.

Он знал: пока эта чуждая энергия жива внутри, путь к культивации для него закрыт.

Чтобы снова ступить на дорогу бессмертия, нужно избавиться от неё до последней капли.

Но развеять энергию — означало забыть, кем он был. Отказаться от своих воспоминаний, своей личности, от того, что делало его им самим.

Умереть, не умирая.

С этим Хан Ло не мог смириться.

Он нашёл единственный компромисс: записывать всё, что ещё помнил, в книги и свитки.

Пусть потом он не вспомнит всего до последней черты, хотя бы часть знаний и опыта останется на бумаге.

Когда нибудь он вернётся к этим записям и заполнит хотя бы часть зияющих пустот.

Это был его единственный способ сохранить себя — и не потерять надежду.

Резкий крик птицы, гнездившейся где то возле трещины в своде, вырвал Хан Ло из раздумий.

Он встряхнулся, отгоняя остатки прошлого, и подошёл к глиняному кувшину с водой. Осторожно подняв его, понёс к более освещённой части пещеры — к большому плоскому камню.

В центре камня была выдолблена неглубокая полусфера, похожая на блюдце.

По цвету отполированного дна и разбросанным рядом раковинам моллюсков можно было догадаться: когда то им шлифовали камень, пока тот не стал глянцевым, почти серебристым.

Хан Ло налил воду в углубление. Зеркальная поверхность дрогнула, на миг исказив его черты, а потом успокоилась.

С поверхности воды на него смотрел юноша.

Тёмно рыжие, с красноватым отливом волосы торчали в разные стороны, словно их неделями не расчёсывали. Большую часть округлого лица покрывали веснушки, уши заметно торчали в стороны, придавая облику простоватую наивность.

Но внимательный взгляд легко увидел бы подвох: часть веснушек была словно стёрта и нанесена вновь, одно ухо казалось чуть менее симметричным, у виска сквозь краску пробивались тёмные корни — настоящий цвет волос был иным.

Округлость лица тоже обманывала: это была игра света и тщательно наложенных теней у скул и нижней челюсти.

Хан Ло не отрывал взгляда от отражения.

— Пора привести поддельную внешность в порядок, — тихо сказал он, как бы продолжая разговор с ящерицей. — Не хватало, чтобы кто нибудь заметил лишнее.

Он осторожно провёл пальцами по щекам и вискам, проверяя, не смылась ли краска, не поползли ли тени. Мысль о том, что кто то может разглядеть настоящего Хан Ло под маской рыжего простака, неприятно кольнула.

Сегодня придётся обновить маскировку.

С помощью воска, чернил каракатицы и самодельных красителей он довольно быстро вернул лицо к привычной чужой внешности.

Руки двигались уверенно — за десять лет он довёл это искусство до автоматизма. Несколько точных мазков, лёгкое касание к уху, пара нарочито неаккуратных веснушек — и из воды вновь смотрел рыжий раб с простоватым лицом.

— Всё же я не собираюсь всю жизнь оставаться рабом, — негромко бросил он, словно делясь тайной с самой пещерой.

Мельком скользнув взглядом по полкам с книгами и свитками, Хан Ло добавил:

— Скоро я закончу приготовления, приведу план в исполнение… и покину этот чёртов остров. И земли клана Железной Клятвы тоже.

Вот уже почти десять лет он жил здесь.

Постепенная смена внешности была лишь одной из первых мер при подготовке к побегу — и далеко не самой сложной.

Он подошёл к полкам и вынул один из свитков. Затем сел за грубый каменный стол, отложив в сторону потрёпанный дневник — туда он кратко заносил мысли, ощущения и обрывки памяти после каждого рассеивания чуждой энергии.

На развёрнутых страницах старого свитка его почерк казался ему чужим.

Слова были знакомы, но смысл ускользал, будто кто то вытащил из них душу.

Он перечитал несколько строк. Ещё раз. Третий.

Некоторые выражения отзывались смутным эхом, но не вызывали никаких чувств.

Он пытался вспомнить, что переживал, когда выводил эти слова, — но в памяти зияла лишь аккуратная, чистая пустота.

«Я помню, что это было важно… но почему?» — мелькнула мысль.

Он провёл ладонью по выцветшим строкам — пальцы дрогнули, будто он и впрямь надеялся нащупать там себя прежнего.

«Чтобы обрести свободу, я должен стереть самого себя. Победа ли это… или ещё одна форма смерти?»

Мысль ударила так остро, что ему на миг захотелось смять свиток, бросить в огонь, развеять энергию и закончить всё разом. Перестать дёргаться между прошлым и настоящим, между тем, кем он был, и тем, кем его считают здесь.

Но вместо этого он лишь крепче сжал бумагу.

Руки побелели на костяшках.

У него не было роскоши выбора.

Либо он рассеет энергию и забудет, кем был, — либо так и умрёт рабом, цепляясь за мёртвое прошлое.

Хан Ло медленно свернул свиток и вернул его на место.

Потом поднял стоявшую в углу корзину, до краёв наполненную рудой с багровыми прожилками, и направился к дальнему концу пещеры — туда, где много лет назад обвалился туннель.

В стене оставался узкий лаз, через который можно было выбраться наружу. Хан Ло привычно проверил, не цепляется ли корзина за выступы, пригнулся и, медленно протискиваясь, пополз к выходу.

На самом краю утёса росло высокое дерево с мощными корнями, спрятанными в густых кустах. Именно в этих зарослях и скрывался вход в его убежище — надёжно укрытый от посторонних глаз проход в пещеру.

Убедившись, что поблизости никого нет, Хан Ло осторожно выбрался наружу с корзиной в руках.

Перед ним раскинулся знакомый вид: леса, опутанные лианами, волны холмов и отвесных утёсов, а вдали — серебристая кромка воды, где океан омывал остров. В самом центре высилась чёрная вулканическая гора.

Единственный вход в пещеру был спрятан под корнями дерева, а крупная трещина в своде, через которую пробивался свет, выходила на крутой склон утёса.

Её не было видно ни с самого утёса, ни снизу, ни издалека. Идеальное убежище для того, кто не хочет быть найден.

Водрузив корзину на спину, Хан Ло уверенным шагом направился в сторону поселения рабов.

Весь остров был изрешечён туннелями, как трухлявый ствол червоточинами. В этих подземных ходах и добывали руду, которую он нёс.

Корзина выглядела тяжёлой — но руда оказалась удивительно лёгкой. Такую ношу осилил бы и дряхлый старик.

Из за этого свойства руда стала проклятием острова.

С материка сюда свозили всех, кто уже не годился для настоящих рудников: старых, больных, увечных. Клану не нужно было их лечить — достаточно, чтобы они дышали и могли таскать корзины.

Примерно через час пути Хан Ло начал различать первые признаки поселения.

Среди деревьев всё чаще попадались самодельные шалаши и гамаки, натянутые между стволами, кострища, где ещё тлели угли после утренней варёной похлёбки.

Навстречу попадались рабы — кто то кивал ему, кто то лишь проводил усталым взглядом.

На тропе, ведущей к центру поселения, Хан Ло встретил старика Ли — сутулого, с седой щетиной и цепким, по молодому живым взглядом.

— Опять ты с этой корзиной, рыжий, — буркнул Ли, окинув его взглядом. — Смотри, не тяни со сдачей суточной нормы. А то ещё на материк отправят.

— Лучше здесь, чем там, — тихо ответил Хан Ло, не замедляя шага.

Старик понимающе усмехнулся и махнул рукой:

— Это уж точно. Береги себя, парень.

По дороге попадались в основном старики, но иногда встречались и вполне крепкие мужчины.

Одни оказались здесь после переломов рук и ног, других сгубили болезни или раны, полученные на материковых рудниках.

Там работа была куда тяжелее и опаснее. Сломать пару костей — не самое страшное, что могло случиться в тех шахтах.

Хан Ло слышал немало историй от новоприбывших.

Кто то погибал под завалами, кого то калечили падающие валуны, кто то просто исчезал без следа.

На материковых рудниках каждый новый день считался подарком судьбы. Многие считали, что попасть на остров — даже калекой, даже больным — значило получить второй шанс на жизнь. Пусть и в цепях.

Недалеко от тропинки, у костра с тлеющими углями, двое стариков вполголоса обсуждали новости.

— Говорят, ночью кто то пытался сбежать, — шепнул один, почесав щёку.

— Надзиратели ищут виновного, — ответил второй, настороженно оглядываясь. — Слышал, на этот раз накажут жёстче.

Хан Ло на миг задержался рядом, делая вид, что поправляет корзину, и прислушался.

Такие разговоры были не редкостью, но каждый раз напоминали: опасность здесь всегда рядом.

Многие из тех, кто попадал на остров, всё равно рано или поздно возвращались на материк — во время цикла прилива, после очередного осмотра.

Кости срастались, раны затягивались, болезни отступали. Клан не любил упускать рабочую силу.

Циклом прилива называли время, когда вулканическая магма затапливала большую часть туннелей острова. Добыча руды тогда прекращалась. Но спустя месяц магма отступала, обнажая свежие жилы.

Цикл повторялся примерно раз в три года, и клан получал почти бесконечный источник руды.

До следующего прилива оставался год.

И, скорее всего, именно тогда Хан Ло отправят на материковые шахты. В прошлый раз проверяющий уже протянул к нему руку, но потом лишь отмахнулся: «Пусть подрастёт. Больше толку будет».

С тех пор времени у Хан Ло становилось всё меньше.

Сбежать с материковых рудников было почти невозможно.

Там надзор куда строже, шаг в сторону — кнут или клеймо, работа изматывала до полуобморока, и сон казался единственной наградой.

Если он не успеет осуществить свой план до следующего цикла прилива, второго шанса может не быть.

К счастью, подходящее время для побега приближалось. Если повезёт, его шанс придёт через десять дней. В худшем случае придётся ждать ещё месяц.

Хан Ло ждал. Наблюдал. Готовился.

Он знал: промедление может стоить ему свободы, поспешность — жизни.

Он уже почти дошёл до места сдачи руды, когда заметил у одного из костров маленькую сцену.

Двое рабов — молодой, с воспалённым глазом, и старик, сухой, как коряга, — тянули каждый к себе кусок черствого хлеба.

— Это моё! Я сегодня работал за двоих!

— А я — вчера! — огрызнулся старик.

Мимо проходил надзиратель. Он бросил на них тяжёлый взгляд — и оба тут же замолкли, пряча хлеб за спину, будто провинившиеся дети.

Иногда рабы сбивались в небольшие группы, чтобы выжить. Вместе добывали руду, делили еду, распределяли работу. В таких общинах было легче переносить усталость и болезни.

Но даже там не обходилось без ссор и зависти. На острове почти не было того, что можно было бы назвать настоящим доверием.

Подходя к месту сдачи руды, Хан Ло вдруг ощутил на себе чужой взгляд — липкий, внимательный.

Он остановился на полшага, будто поправляя ремень корзины, и медленно оглянулся.

В тени между деревьями стоял надзиратель.

Он не шёл, не говорил, не размахивал кнутом — просто смотрел. И этот взгляд был направлен прямо на Хан Ло.

Сердце разом сжалось. Ремень корзины больно врезался в плечо.

«Не сейчас», — обожгла мысль. — «Я ещё не готов. Я не могу позволить себе ошибиться».

Надзиратель чуть прищурился. Медленно перевёл взгляд со шрамов на руках Хан Ло на корзину с рудой… а потом снова — в глаза.

Они встретились взглядом всего на один миг.

Но этого мига оказалось достаточно, чтобы по спине Хан Ло пробежал холодок.

Он заставил себя сделать вдох. Ещё один.

Пальцы непроизвольно сильнее сжали ремень корзины.

Впереди его ждал последний рывок — и, возможно, первый шаг к свободе.

Но сейчас, под тяжёлым взглядом надзирателя, Хан Ло впервые за много лет поймал себя на пугающей мысли:

а не слишком ли много он уже поставил на эту игру?