Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 17

Выйдя из последней полосы леса, Хан Ло остановился на пригорке: до города Порт Зелёных Гор оставалось ещё несколько часов хода по открытой местности, а позади тянулся многодневный, утомительный путь через холмы и заросли. Здесь, вдали от человеческих глаз, он решил окончательно избавиться от всего, что могло связать его с рабством и недавним побегом.

В несколько приёмов он снял и спрятал в неглубокой яме изношенную одежду, в которой прошёл всё это время. Ткань истёрлась и во многих местах насквозь пропиталась грязью и лесным запахом. Плащ, когда то защищавший от ливня и ветра, теперь был изорван по диагонали на плечах и по подолу, местами держался на последних нитках. Всё, что могло выдать его прошлое — бывшая одежда, плащ, старая повязка от клейма, не пригодившийся сигнальный салют, пустые глиняные сосуды, — он аккуратно сложил и закопал отдельно, с той тщательностью, с какой прячут самое уязвимое.

Теперь на нём остался второй комплект одежды, который он берег ради этого дня: обыкновенная туника и штаны с налётом времени и дороги, без явных заплат, рваных мест и броских деталей.

Перед тем как продолжить путь, Хан Ло подошёл к мутной дождевой луже, склонился и всмотрелся в своё отражение. Клеймо на лбу исчезло полностью — осталась лишь бледная полоса, похожая на след от старого ожога. Теперь, даже если кто то и всмотрится ему в лицо, ни о чём догадаться не сможет.

Всё, что осталось при нём, — небольшой дорожный мешок из плотной ткани. Внутри лежали несколько дикорастущих корней, клубень, найденный в лесу, и пара едва не испортившихся диких плодов. Пищи оставалось немногим больше, чем требовалось, чтобы не упасть с ног. На самом дне мешка покоился маленький кожаный мешочек — тот самый, когда то украденный ночью в доме надзирателей. Внутри звякнули тяжёлые металлические пластинки разной формы: возможно, это были местные деньги, а возможно, и нет, — но другого резерва для новой жизни у него не было.

Путь к городу Хан Ло преодолел не спеша, осторожно выбирая маршрут так, чтобы не привлекать лишнего внимания. За последние часы ему всего пару раз попадались оборванцы и земледельцы, гнавшие скот к водопою, — те лишь скользили по нему взглядом.

На дальней окраине, где дорога раздваивалась и вела к городским воротам, он заметил впереди старика с быком, тянувшим низкую телегу. Тот остановился у края тракта, пытаясь продеть новую верёвку вместо лопнувшей, а пара корзин с фруктами, оставшихся без крепления, не умещалась на телеге и грозила скатиться под откос.

Хан Ло ещё раз огляделся по сторонам, убедился, что до ворот далеко, стражу отсюда не было видно и никто за окраиной не наблюдал. Лишь после этого он сделал шаг навстречу и заговорил:

— Позвольте помочь, — спокойно предложил он старику. — Корзины можно донести до ворот, если угостите фруктом.

Старик с облегчением вздохнул, порылся в сумке и протянул ему плотную, тяжёлую на вид сливу, по форме напоминавшую яблоко.

— Не откажусь от помощи! — с простым доверием сказал он. — Фрукты мои бери, сколько унесёшь, только донеси до лавки — сын скоро встретит.

Подхватив тяжёлую корзину, Хан Ло пошёл рядом, стараясь не отставать от телеги, которую неторопливо тянул бык. Старик не умолкал, жалуясь на дороговизну места на базаре, капризы погоды и нынешний урожай. Хан Ло отвечал коротко, больше прислушиваясь и прикидывая, как теперь он войдёт в город не один, а вместе с местным.

Приближаясь к воротам, он впервые как следует рассмотрел городские стены: издали их силуэты казались размытыми, будто сам город вырос из тех же серых камней, что лежали вдоль обочин. Уже ближе к проёму в стене он заметил, что рядом с воротами вывешены портреты — грубо нарисованные углём лица, кое где дополненные списками и особыми приметами. Ещё издали Хан Ло позволил себе внимательно, но без излишнего любопытства пробежать по ним взглядом: ни его нынешнего лица, ни старой маскировки среди разыскиваемых не оказалось.

Бык тем временем всё так же тянул телегу к проходу. Стражников оказалось не меньше восьми: четверо у самих ворот, остальные — на стене и чуть поодаль. Никто из них не задержал взгляд на старике с телегой и сопровождающем его юноше дольше пары секунд.

Через ворота они прошли без задержек: стража была куда больше занята караванщиками, тяжёлыми возами и спорящими торговцами. Для раннего часа, когда базар только разворачивался, поток людей был достаточно плотным, и ещё один человек с корзиной фруктов в руках нисколько не выделялся.

За воротами суета сразу стала заметнее, но у самой стены не было ни прилавков, ни тесных рядов — лишь спешащие по делам горожане с тюками, рабочие с носилками да пара мальчишек, крутившихся неподалёку.

Старик вскоре нашёл сына, и они вместе направились в сторону базара. Когда телега остановилась, а корзины свалили с борта, сын с искренней благодарностью пожал Хан Ло руку, протягивая несколько гладких яблок:

— Спасибо за помощь, друг. Мы бы точно не донесли всё сами.

Старик добавил, вручая ему свёрток с фруктами:

— Выручил по настоящему. Путь — вещь тяжёлая, а добрые люди не на каждом шагу попадаются.

— Удачной торговли, — ответил Хан Ло, принимая свёрток и мягко растворяясь в людской толпе.

Он не стал сразу покидать базар.

Гул голосов, запахи дыма, пряностей, сырой земли и свежих овощей после недавних дождей — всё это не отталкивало, а, напротив, притягивало. Базар был таким местом, где люди болтали без умолку, спорили, жаловались, хвастались. Здесь привыкли говорить вслух всё, что накипело. А значит — здесь можно было узнать куда больше, чем в любом официальном доме.

«Базар и трактир, — подумал Хан Ло, — два лучших места, где можно собрать сведения, не задавая ни единого вопроса. Нужно только быть рядом и слушать».

Он медленно двинулся вдоль рядов, не торопясь. Свёрток с фруктами теперь лежал в мешке, руки были свободны, шаг — внешне расслабленным. Со стороны он выглядел просто ещё одним парнем с дороги, чуть усталым, но ничем не примечательным.

Сначала ему бросились в глаза грубые прилавки, сбитые из неровных досок, и шкуры, натянутые от солнца. На одних рядах лежали корнеплоды, связки сушёных трав, горки зерна. На других — глиняная посуда, ножи с грубой шлифовкой, простая одежда, верёвки, корзины. В узком ряду сбоку торговали рыбой: тяжёлый влажный запах, холодные блестящие туши на деревянных настилах, мелкая чешуя, прилипшая к пальцам продавцов.

Рядом, под навесом, какая то женщина продавала горячую похлёбку: из деревянного чана тянулся пар, пахло варёным нутом, луком и чем то жирным, терпким. Люди останавливались, отдавали монету, садились на корточки у стены и, дуя на ложки, ели молча, с видом людей, ценящих любой горячий глоток.

Он шёл дальше. И слушал.

— Я ж тебе говорю, медные листья подорожали! — возмущался один торговец. — Теперь за пучок не меньше трёх чейнов беру.

— Да какие тебе три чейна, два — и то много, — огрызнулся покупатель. — Ты ж прошлой осенью по одному отдавал!

«Чейн…» — отметил про себя Хан Ло.

Чуть дальше двое спорили о цене на овечьи шкуры:

— За такую — не меньше двух медных листьев! — уверенно заявил хозяин прилавка. — Смотри, какая выделка.

— Да за полтора чейна у Тана на углу лучше шкуру возьму, — буркнул мужик. — Не задирай цены.

«Медный лист… чейн…» — повторил мысленно Хан Ло.

У прилавка с железной мелочёвкой, где продавали гвозди, пряжки и застёжки, на краю стола лежала дощечка с аккуратной надписью. Делая вид, что рассматривает пряжку, он краем глаза прочёл: «10 чейнов = 1 медный лист».

Так. Один медный лист — десять чейнов.

Он отошёл немного в сторону, поудобнее перехватил дорожный мешок, будто просто устраивая его по плечу, и нащупал пальцами кожаный мешочек внутри. Металл глухо звякнул. Он не стал вытаскивать его полностью — только так, чтобы просунуть внутрь два пальца и на ощупь оценить содержимое. Пластины были разными: одни — тонкими и лёгкими, другие — толще и тяжелее. Одну он осторожно подхватил и выдвинул к самому краю горловины.

На тусклом свету базарной улицы металл отливал жёлтым. На одной стороне была выбита ветка с тремя листьями, на другой — круг и стилизованный, ломкий на вид знак, похожий на молнию.

«Похоже на монету старшего порядка», — подумал он.

Он быстро втолкнул пластину обратно, затянул мешочек и убрал его поглубже, под фрукты. То, что у него были деньги, лучше не показывать до тех пор, пока он сам не поймёт, насколько они ценны.

Чуть позже, у следующей лавки, он услышал разговор женщины с хозяином:

— Два серебряных лотоса? Ты меня за дурочку держишь?

— Женщина, — с деланным терпением ответил тот, — это тонкая работа. Ты сама знаешь, что один серебряный лотос — это десять медных листьев. Не хочешь — не бери.

«Серебряный лотос… десять медных листьев… сто чейнов», — отметил он.

Ещё немного послушав перебранки вокруг, он уловил и другое:

— За такую работу меньше золотого лотоса не дам.

— Золотой? Ты спятил. Половину серебром, остальное — медью.

Теперь сомнений не оставалось: пластины в его мешочке, судя по цвету и изображению лотоса, были золотыми — золотые лотосы. Значит, у него на руках — сумма, с которой в таком городе можно не просто выжить, а некоторое время жить очень даже неплохо.

«Хороший старт, — сухо отметил он. — Надолго не хватит, но в нищете умирать не придётся».

Запахи базара постепенно сменились другим — резким, терпким ароматом сушёных корней и горьких листьев. Здесь лавки были уже не уличными прилавками, а врезанными в каменные дома, с низкими порогами и вывесками над входом. Над одной из дверей висела дощечка с выжженным знаком: контур ступки и пестика. У порога — пучки подвешенных трав.

«Аптека», — решил Хан Ло.

Он вошёл.

Внутри было тихо и прохладно. Узкое помещение тянулось вглубь, вдоль стен высились стеллажи с десятками маленьких выдвижных ящичков. На полках стояли глиняные банки с приклеенными бумажными ярлыками, под потолком сушились пучки трав. В дальнем конце, за низким прилавком, седой мужчина в простом, но чистом халате что то перетирал в ступке; рядом, на столике, лежали разложенные корешки.

Аптекарь поднял голову, прищурился, оценивая вошедшего быстро, но без враждебности.

— Что ищешь, молодой человек? — голос у него был хрипловатый, но спокойный.

Хан Ло заранее решил, что не станет называть названия — тем более местныхтрав он не знал. Он сделал пару шагов вперёд и медленно ответил:

— Мне нужны травы. Для… дедушки. — Он слегка запнулся на слове, но тут же продолжил, будто уточняя: — В деревне остался. С ним такое: после тяжёлой работы руки и ноги начинают дрожать, иногда сводит судорогой, то слабость, то сердце бьётся часто, как будто от страха. Спит плохо — либо долго не может заснуть, либо просыпается от любого шороха. Говорит, что иногда будто не чувствует кончиков пальцев, а иногда голова кружится. Врачи у нас далеко, да и он старый, не любит их…

Он описывал собственные симптомы — последствия яда и истощения, слегка сдвигая акценты в сторону «старости». Аптекарь слушал, чуть наклонив голову, время от времени касаясь пальцами подбородка.

— Хм… — протянул он, когда Хан Ло замолчал. — Похоже на то, что у нас любят называть «расстройством нервов». Много работал ваш дед? С тяжестями? Много за всё переживает?

— Всю жизнь, — без тени улыбки ответил Хан Ло. — Сначала на руднике, потом в пристани. Тащил, грузил… а насчёт переживаний — да, тоже немало.

— Вот, вот, — аптекарь даже чуть оживился. — Ничего удивительного. Такое у стариков часто. Нервы, кровь, сердце — всё вместе шалит. Тут надо и успокоить, и укрепить. Настои на одних только успокоительных — мало, будут только клонить в сон да силы разжижать. Я дам тебе сбор.

Он развернулся к полкам и начал быстро, но уверенно отмерять горсточки из разных ящичков: светлые древесные стружки, тёмные ломтики корней, почти чёрные сморщенные листочки, ломкий красноватый мох.

— Вот это — для успокоения, — бормотал он, скорее для себя, чем для покупателя. — Это — чтобы кровь бегала мягче, но ровнее. Это — от судорог. Это — чтобы сон приходил тогда, когда надо, а не когда ему вздумается. Заваривать по щепоти на чашку, настоять, давать по вечерам. Если совсем худо — ещё и днём по половине. Через пару недель станет легче.

Он высыпал всё собранное на кусок плотной бумаги, ловко свернул в аккуратный пакет и перевязал бечёвкой.

— Если хочешь, могу ещё мазь дать — втирать в руки и ноги перед сном. Но это уже лишнее, если денег мало.

— Насчёт денег… — осторожно начал Хан Ло. — Сколько это будет стоить?

— За сбор… — аптекарь на миг задумался, — два медных листа. Не дёшево, но и не грабёж, поверь. На месяц точно хватит, если дед не будет сыпать без меры.

Два медных листа… двадцать чейнов. Для обычного крестьянина это, возможно, было немало, но для него сейчас — вполне подъёмно.

Он достал из мешочка две тонкие рыжеватые пластины — медные листья — и положил на край прилавка. Аптекарь мельком глянул на монеты, затем ещё раз — на самого покупателя, будто оценивая, не слишком ли легко тот с ними расстаётся. Но задавать вопросы не стал, молча подтянул деньги к себе.

— Если вашему деду не станет лучше через месяц, ведите его ко мне сами, — сказал он, убирая монеты в маленький ларец. — Значит, там не только нервы шалят.

— Если получится, приведу, — кивнул Хан Ло, принимая свёрток. — Спасибо.

Он вышел обратно на улицу, на ходу поправляя мешок. Воздух базара показался ему теперь ещё более тяжёлым, насыщенным запахами — после прохлады и ровного, чуть горького аромата аптеки.

«Расстройство нервов… — усмехнулся он про себя. — Для этого места — вполне разумное объяснение. Меня оно устраивает».

Травы, предложенные аптекарем, в целом совпадали с тем, что он бы подобрал в похожем случае сам: несколько успокаивающих компонентов, немного тонизирующих, чуть чуть тех, что снимают судороги и сглаживают крайние всплески. До выверенной по всем правилам алхимии смеси этому сбору было далеко, но для нынешнего состояния — более чем достаточно.

Мысль успокаивала: в его жизни по прежнему оставались вещи, которые он мог разложить по полочкам и понять.

Следующей задачей было найти трактир.

Он выбрался из самой шумной части базара, свернул в боковую улицу, где поток людей был чуть реже, а крики торговцев уже не лезли в уши. Здесь дома были выше, двери — крепче, на некоторых висели вывески. У одного здания над входом болтался дощатый щит с выцветшим изображением кружки и миски — грубо, но понятно.

Из приоткрытой двери доносился запах жареного теста, тушёного мяса и кислого вина. Гул голосов отличался от базарного — более тяжёлый, с редкими вспышками смеха, стуком кружек по столам и глухими репликами.

«Подойдёт», — решил он.

Внутри было полутемно, но тепло. Несколько грубых столов, лавки, пара отдельных столиков у стены. В дальнем углу кто то играл в кости, у другого стола собеседники спорили вполголоса. За стойкой, совмещённой с прилавком, стоял крепкий мужчина лет под пятьдесят, с повязанным вокруг головы куском ткани. На вид — хозяин.

Он поднял глаза, оценивающе посмотрел на вошедшего.

— Комната нужна, — без предисловий сказал Хан Ло. — И ужин.

— На сколько ночей? — лениво уточнил хозяин.

— Пока на одну, — ответил Хан Ло. — Дальше — посмотрим. Если устроит.

Тот хмыкнул:

— Одна ночь, комната наверху, без прислуги — один медный лист. Ужин — по выбору. Если с мясом и горячей похлёбкой — ещё чейн. Завтрак — отдельно.

Цены показались Хан Ло разумными. Он выложил на стойку медный лист и чейн сверху. Хозяин быстрым движением забрал монеты, глянул ещё раз — словно проверяя, не ошибся ли с оценкой, — и кивнул:

— Сначала поешь, — сказал он. — Комнату потом покажу.

Через несколько минут перед Хан Ло на тяжёлой деревянной столешнице стояла глубокая миска с густой похлёбкой: крупа, коренья, куски тушёного мяса, ароматный пар с лёгкой ноткой остроты и пряных листьев. Рядом — ломоть свежего хлеба, ещё чуть тёплого изнутри, и кружка слабого, чуть кисловатого вина.

Он ел медленно, не потому что боялся показаться жадным, а потому что давно не позволял себе просто есть — не считая глотков, не вымеряя каждый кусок. Похлёбка была далека от настоящих изысков, но после лагерной бурды и сырой лесной пищи казалась почти праздничной. Горячий бульон разливался теплом по груди, куски мяса мягко тянулись под зубами, хлеб приятно хрустел корочкой.

Когда миска опустела, он допил вино маленькими глотками и на миг прикрыл глаза.

«Вот так и ломаются люди, — мелькнула мысль. — Пара дней тепла, нормальной еды, крыша над головой — и уже не хочешь вспоминать, что было до этого. Бдительность притупляется».

Он открыл глаза, оглядел зал, прислушался. За соседним столом двое спорили о ценах на перевозки: упоминали пристань, какие то склады, жаловались на сборы за вход в порт. В углу глухой голос вспоминал, как «пять лет назад тут ещё не было ни одного ученика какой нибудь секты, всё сами решали, по людски». Но даже в их словах чувствовалось: это город смертных, а не культиваторов.

Ни обсуждений техник, ни разговоров о внутренней силе, ни жалоб на произвол какого нибудь «старшего ученика».

«Обычный город, — отметил Хан Ло. — Как и должен быть в такой дыре на окраине влияния клана. Культиваторы, если и бывают, то проездом или держатся в стороне».

Это его вполне устраивало. Чем меньше здесь присутствия культиваторов, тем меньше интерес к случайному приезжему с дороги.

Когда он поел, хозяин показал ему комнату: узкая лестница наверх, вдоль стены — несколько дверей. Ему досталась небольшая, но чистая каморка с низким окном под крышей, грубой кроватью с тюфяком, кувшином воды и куском мыла на лавке.

Заперев за собой дверь, он сел на край кровати и позволил себе несколько минут просто сидеть, опустив голову. Тело благодарно отозвалось на мягкость тюфяка — после корней, камней и сырой земли это казалось почти излишней роскошью.

Затем он медленно развернул купленный травяной свёрток, разложил его на столике, провёл пальцами по ломтикам корней, по сухим листьям, отмечая на ощупь и по запаху, какие именно компоненты аптекарь счёл нужными.

Постепенно мысли вернулись к главному — к тому, что делать дальше.

Сначала он собирался просто прийти в себя: несколько дней нормальной еды, сон под крышей, травы, которые сгладят последствия яда и истощения. Не было смысла лезть в чужие дела, едва научившись снова уверенно стоять на ногах.

Потом нужно было слушать. Не спрашивать, не совать нос в чужие разговоры, а просто быть там, где люди болтают особенно охотно: в трактире, на пристани, у лавок. В порту всегда ходят слухи о тех, кто приходит и уходит, о караванах, покровителях, странных гостях. Люди сами расскажут, кто в этом городе действительно важен, какие секты здесь упоминают по именам и в каком тоне, за что хвалят, за что проклинают.

Главная цель оставалась прежней: понять, как устроен путь в этом мире — как делятся ступени и уровни, до какого предела здесь вообще можно дотянуться и какой ценой. Без этого любая культивация была бы слепым брождением. Вступление в секту могло стать одним из способов приблизиться к этому знанию: через уставы, техники, старших учеников и наставников. К тому же только в секте были реальные ресурсы — техники, материалы, доступ к редким местам и, рано или поздно, возможность вновь ступить на путь культивации по настоящему, а не выживать на обломках прошлого.

Но лезть в первую попавшуюся секту только ради крыши над головой он не собирался. Сначала — посмотреть со стороны, какое место занимают секты в этой части мира вообще. Насколько сильны, насколько зависят от кланов, как относятся к своим ученикам и чужакам. Этот город был хорош тем, что сам по себе оставался местом смертных, тянувшимся к морю и торговле, а не к техникам и ритуалам. Значит, здесь о сектах говорят как о далёкой силе, а не как о повседневной власти.

«Сначала — восстановиться, — резюмировал он про себя. — Потом — разобраться, кто вокруг меня и какие у них боги, люди и страхи. А уже после этого решать, под чьё знамя встать — и стоит ли вообще вставать под чьё то».

Порт Зелёных Гор не был его целью. Он был всего лишь ступенью, удобной площадкой, где можно перевести дух, разобраться в раскладе сил и сделать первый осознанный шаг в этом мире, а не очередной рывок вслепую.

Он откинулся на спину, чувствуя, как тюфяк мягко проседает под ним.

Где то внизу громко засмеялись, кто то стукнул кружкой о стол, другой пробурчал ругательство. Гул трактира донёсся через пол, но здесь, наверху, всё это было уже только фоном.

Хан Ло закрыл глаза, позволяя себе впервые за долгое время расслабиться по настоящему — но не забывая, что уже завтра ему придётся снова стать тем, кто слушает, запоминает и делает вид, что просто мимо проходил.