Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 19

Утро было серым.

Не таким глухим и безнадёжным, как в лагере рабов, но и не светлым. Небо стянуло ровными, туго набухшими облаками; воздух пах сыростью моря и угольной пылью от складов. В порту стоял гул — тот редкий, концентрированный шум, который бывает только перед большим отходом: перекрикивались голоса, надрывались надсмотрщики, звенели и глухо бухали о доски тюки, ругались матросы, у сваи с плеском билось мутное, тяжёлое море.

Хан Ло стоял у края третьего причала, чуть в стороне от толпы, и смотрел на корабль.

Судно было средних размеров: не громоздкий торговый монстр, но и не прибрежная посудина. Две мачты. Крепкий, чуть потемневший от времени борт, выкрашенный в тёмно зеленоватый. Узкий нос, выползающий на волну, как голова длинного зверя. Вверху хлопали флаги порта, ниже висел вымпел с тем же символом, что был выжжен и на его дощечке билете.

Люди сновали туда сюда. На палубу поднимались купцы с аккуратными тюками, ремесленники с ящиками инструментов, две семьи с сундуками — кто то явно уезжал навсегда. Грузчики, сгибаясь, тащили мешки и связки ящиков. На краю причала кто то спорил со старшим матросом, размахивая руками так, будто хотел ударить, но не решался.

Хан Ло привычно скользил взглядом по лицам. Старый купец с прижатой к груди дощечкой — бережёт каждую черту и каждую монету. Молодой парень с горящими глазами, смотрящий на корабль так, будто вдыхает свободу. Женщина с двумя детьми, прячущимися в слишком тонкие для моря куртки. Несколько людей в простой, почти городской одежде без отличительных знаков. Ни одного явного ученика сект — ни характерных накидок, ни оружия, выставленного напоказ.

«Если кто то и есть, — подумал он, — то предпочитает не привлекать внимания. Тем лучше».

К трапу уже выстроилась очередь. У самого начала стоял помощник капитана — жилистый, с загорелой шеей, в простой, но добротной куртке, — и проверял дощечки билеты. Иногда задавал пару вопросов, чаще просто кивал и отводил взгляд дальше.

Когда очередь дошла до него, Хан Ло подал дощечку, не опуская глаз.

— Имя? — коротко спросил помощник.

— Хан, — без заминки ответил тот. — Ло.

Помощник сверился с пометками у себя, кивнул:

— Трюм, левый борт. На палубе под ногами не путайся, пока матросы работают.

— Понял, — сказал Хан Ло и поднялся по узким доскам трапа.

Шаг, второй, третий. Доски под ногами мягко пружинили, корабль отвечал на каждый шаг глухим, чуть натянутым скрипом, словно втягивая в себя людей и грузы. На мгновение он задержался у борта и оглянулся.

Порт Зелёных Гор отсюда казался другим. Каменные дома отступали полукругом, над ними торчали редкие зелёные кроны. Крыши портовых построек смотрели в сторону моря, словно настороженные глаза. Базарная площадь, зажатая стенами, уходила в глубину улиц тёмным провалом. Всё ещё оставалось близко — запах, шум, люди, — но уже начинало превращаться в картинку, которую однажды можно будет назвать: «место, где я был».

«Слишком много мест, откуда я уходил, — мелькнуло. — Главное — не делать этот список бесконечным».

Он опустился в люк.

Трюм встретил его тяжёлым, спёртым воздухом.

Не запахом гнили — щели под переборками всё таки тянули тонкими струйками свежий воздух, — а плотной смесью сырости, старого дерева, пота и ткани. Часть пространства между балками уже была занята: у стен стояли тюки и сундуки, сложенные штабелями, на свободных участках пола люди раскладывали свои скудные пожитки. Дальше, к носу, качались на верёвках подвесные сетки с мешками — корм, сухие грузы.

Ему досталось место ближе к средней части, у левого борта, как и сказал помощник. Узкая полоска пола между двумя тюками и железным кольцом в балке, к которому при желании можно было привязать мешок, чтобы его не разболтало.

Он положил мешок так, чтобы при необходимости можно было сесть, облокотившись на тюк. Вокруг люди делали то же самое: кто то сразу стелил под себя старую подстилку, кто то просто присаживался на узел или ящик и смотрел в доски, будто там было написано что то важное.

Постепенно трюм заполнялся голосами и шорохами.

— Первый раз по морю? — негромко спросил его сидевший неподалёку мужчина лет тридцати, с натруженными руками и лицом рыбака.

— Не совсем, — ответил Хан Ло. — Но так далеко — впервые.

— В Сияющую Гавань? — уточнил тот.

— Туда, — кивнул он.

— Правильно, — вздохнул рыбак. — Там, говорят, если кровь есть и руки прямые, можно чего то добиться. А здесь… — он махнул рукой в сторону, явно имея в виду юг целиком. — Здесь, если за тобой нет клана или ты не ученик секты — ты никто.

Сказано было без зависти — просто как факт.

«Интересно, — отметил Хан Ло, — как там говорит тот, кто живёт под четырьмя сектами сразу».

Сверху донёсся протяжный крик:

— Отшвартовываемся!

Трюм на миг словно глубже вдохнул. Над головой загремели блоки, по палубе заскрипели сапоги, канаты натянулись, из за борта гулко плеснуло — тянули якорь. Корабль дрогнул, медленно качнулся.

Кто то вцепился в ближайший тюк так, что побелели костяшки пальцев. Кто то нервно хохотнул. Хан Ло просто положил ладонь на мешок, почувствовал под пальцами знакомую шершавость грубой ткани и позволил себе на секунду закрыть глаза.

Сквозь щели между досками просочился более сырой, тяжёлый воздух. Трюм медленно наполнился новым запахом — солью и широкой водой.

«Назад дороги нет», — спокойно подумал он. И вдруг понял, что впервые за долгое время эта мысль его не пугает.

Первые часы прошли в суете.

Матросы спускались в трюм, что то проверяли, перетягивали верёвки, ругались сквозь зубы и опять уходили наверх. Несколько раз заставляли всех потесниться, освобождая проход, чтобы протащить бочку или тяжёлый ящик. Пассажиры мешались у них под ногами, но вскоре стихли, каждый занялся своим: кто то вполголоса переговаривался, кто то с закрытыми глазами прислонялся к тюку, кто то просто сидел, уткнувшись лбом в колени.

Качка была не сильной, но упрямой. Корабль мягко вздымался и опускался, иногда чуть переваливался с борта на борт. Для тех, кто не привык, даже это было испытанием: неподалёку один парень резко побледнел, схватился за живот, а вскоре его вытошнило в стоящее рядом ведро. Кто то тихо, зло выругался, кто то хмыкнул и отвернулся.

Хан Ло прислушивался к себе. Тело отзывалось на движение не особенно охотно, но и не бунтовало. Глаза не темнели, дыхание шло ровно. Небольшая слабость, как после долгого сидения без движения, но не больше.

«Травы сделали своё, — отметил он. — Самое худшее я уже пережил».

Постепенно трюм стал тише. Где то сбоку кто то рассказывал соседу истории о дальних портах, кто то делился слухами. Фразы долетали до него обрывками, как шум далёкого базара.

— …в Сияющей Гавани стража не такая, как у нас. Там за слово против ученика секты можно месяц в яме сгнить.

— Зато если ты под защитой секты, никто тебя пальцем не тронет, — возразил другой. — У меня двоюродный племянник туда ушёл, в ученичестве ходит. Пишет: трудно, но не жалуется. Говорит, лучше терпеть побои наставника, чем гнить под чужим кланом.

— Четыре секты, — мечтательно протянул третий. — Только представь. Если тебя не взяли в одну, есть ещё три шанса. А здесь…

За «здесь» повисло тяжёлое молчание.

— Четыре — это не только шанс, — отозвался более старый, осторожный голос. — Это ещё и в четыре раза больше способов попасть между жерновами. Если кланы между собой рубятся по своему, там между сектами наверняка то же самое.

— А ты что, видел? — с недоверием спросили его.

— Видеть не видел, — честно ответил тот. — Но я по речным дорогам хожу уже двадцать лет. Там, где по одну сторону сила, а по другую — только поле, — одно поведение. А там, где силы много, да разной, — совсем другое.

Хан Ло слушал не только слова. В голосах Сияющая Гавань звучала как обещание и как угроза. Для одних — мечта, где можно вырваться из жизни «никого». Для других — чёрная воронка, в которую страшно даже заглянуть.

Для него же это было, прежде всего, местом, где можно увидеть, как на самом деле устроен этот мир.

В верхнем мире он уже видел подобные места узлы — города, вокруг которых слоями нарастали силы, будто коросты на живой плоти. Там, где дороги и торговля стягивали в одно место слишком много интересов, рано или поздно вырастали секты, кланы, союзы. Одни гибли, другие меняли имена и цвета, третьи разрастались до размеров маленьких стран.

Сейчас, слушая обрывки разговоров простых людей, он пытался нащупать знакомые очертания: где здесь граница между страхом и уважением, в чью сторону перевешивают слова, когда говорят о Сияющей Гавани. От этого зависело, станет ли она для него лишь очередным временным пристанищем или местом, где придётся задержаться надолго.

Когда трюм окончательно притих, он позволил себе закрыть глаза — не чтобы уснуть, а чтобы заглянуть внутрь.

Он устроился так, чтобы спина упиралась в тюк, а голова не билась о балку при каждом раскачивании. Руки лежали на коленях, дыхание выровнялось.

Он уже знал: теперь в обычном сне его ждёт либо пустота, либо прямой выход к ментальному миру. Лезть туда сейчас, среди людей и скрипа досок, он не собирался. Но лёгкая, поверхностная медитация была допустимой роскошью.

Он сосредоточился на дыхании: вдох — выдох, как поднимается и опускается грудная клетка, как сердце отбивает ровный, привычный ритм. Не пытался проваливаться в глубину, как при ритуале, просто позволял себе ощутить, что внутри него теперь всё связано иначе.

Шум трюма и скрип корабля отступили, будто кто то приглушил их на полшага. Осталась едва уловимая внутренняя вибрация, словно где то в глубине сознания мерцал слабый источник света. Не яркий и не горячий, но устойчивый.

Его ментальный мир.

Он не входил туда полностью — только осторожно коснулся краем сознания границы, проверяя, не распался ли он после всех испытаний. В ответ ощутил тихое, ровное присутствие — как будто внутри него дышало что то отдельное, но родное.

«Жив, — спокойно отметил он. — Значит, к тренировкам можно будет вернуться, когда тело окончательно придёт в себя».

Он медленно вернулся к обычным ощущениям: к мягкой качке, шороху людей, едва слышному звону металла, когда кто то менял положение ножа или меча у пояса.

Где то сверху крикнула чайка. Судно чуть сильнее перевалилось, кто то выругался.

— Ты что, не боишься? — вдруг спросил тот же рыбак.

— Чего? — открыл глаза Хан Ло.

— Моря, — тот пожал плечами. — Ты сидишь, как будто дома на лавке.

Хан Ло чуть заметно усмехнулся.

— Я видел вещи похуже моря, — негромко сказал он. — Вода — честнее большинства людей.

Рыбак усмехнулся в ответ, хмыкнул с одобрением и повернулся к стенке, устраиваясь поудобнее.

Дни в море сливались в однообразную череду.

Днём сверху доносились крики, шаги, команды. Порой кого то из пассажиров поднимали наверх — помочь перетащить груз или просто «сменить воздух». Несколько раз и его отправляли на палубу: крутая, пахнущая смолой лестница, резкий свет, бесконечная серая вода вокруг. Линия горизонта, полоса неба, редкие клочья облаков. Корабль режет волну, оставляя за собой белёсый след, который быстро глотает море.

Порт Зелёных Гор довольно быстро обратился в размытый силуэт, затем исчез. Теперь вокруг была только вода.

Он не задерживался наверху — не хотел лишний раз маячить перед матросами. Воздухом успевал надышаться, разговоры — нахватать по краям.

— Говорят, в этот рейс кто то из людей Нефритовой Длани с нами идёт, — шёпотом сказал один матрос другому, кивая в сторону закрытого люка на верхнюю палубу. — Только я никого в нефритовых робах их секты не видел.

— Если и едут, так не в трюме, — отрезал второй. — Не твоего ума дело, кто плывёт. Нам бы шторм не поймать и в Гавань вовремя зайти.

Слово «едут» он выделил так, словно им всё уже сказано. Хан Ло отметил, но глазами никого особенного искать не стал. Если здесь есть тот, кто привык ходить по трапам, не стуча, — он выдаст себя позже. Не сейчас.

Ночью в трюме было темно и душно, но терпимо. Кто то всхлипывал во сне, кто то тихо бормотал, вспоминая дом. Он спал короткими отрезками, между ними позволяя себе лёгкую, почти поверхностную медитацию — ровно столько, чтобы не терять связь с реальностью.

Постепенно тело привыкло к качке. Внутренняя дрожь, терзавшая его ещё недавно, почти ушла. Иногда пальцы всё ещё подрагивали, но это было уже не бунтом, а эхом давних судорог.

Однажды ночью, проснувшись от удушливого храпа рядом, он поймал себя на том, что почти не помнит снов. Там, где раньше поднимались обрывки прошлого, голоса, вспышки боли, теперь была ровная, мягкая темнота.

«Пожалуй, и это лучше, чем было», — решил он.

На пятый день море переменилось.

Над ними нависли более тяжёлые, рваные облака, ветер стал резче и злым. Корабль перестал плавно покачиваться и стал вздрагивать, будто под днищем мелькали огромные, невидимые спины.

Сверху уже не раздавались спокойные команды — только резкие, с надрывом крики. К вечеру в трюм стал просачиваться ветер — через щели, через приоткрывающийся люк. С ним пришёл сырой, цепкий холод.

Кто то из пассажиров начал молиться шёпотом. Кто то, наоборот, смеялся нарочито громко, как будто хотел перекричать вой воздуха. Корабль пару раз так сильно накренило, что все в трюме инстинктивно вцепились во всё, до чего могли дотянуться.

— Бывает, — на мгновение высунулся в люк один из старших матросов. — Это ещё не шторм. Море просто напоминает, кто здесь хозяин.

Хан Ло молчал, но отмечал, как реагует тело. Сердце ускоряло ритм, но не срывалось. Мышцы напрягались, но не сводило судорогами. Организм работал осторожно, но без прежнего отчаяния.

«Жить буду, — спокойно отметил он. — Уже неплохо».

К утру качка сдала. Ветер ещё завывал в снастях, но уже не вырывал воздух из груди. Море, словно наигравшись, стало ровнее.

Утром их выпустили на палубу по очереди — дать людям размять ноги.

Он поднялся наверх с группой таких же, как он: рабочих, мелких торговцев, пары ремесленников. На палубе ветер хлестал в лицо, но после трюма дышалось легко. Волна ещё сердито ворчала, но не пугала.

Он подошёл к борту, вцепился пальцами в гладкую от времени рейку и посмотрел вперёд.

Горизонт не был пуст.

Там, где сливались небо и вода, темнела тонкая, неровная полоса, как бледная тень вдоль линии. Пока ещё далеко, но уже не игра воображения.

— Берег, — негромко сказал кто то рядом. — Скоро маяки увидим.

— Сияющая Гавань? — спросил другой.

— Ну а куда нам ещё, — отозвался проходящий мимо матрос. — Если капитан три дня подряд правильно шёл.

Люди вокруг задвигались, зашептались. Для кого то этот берег был домом. Для кого то — мечтой. Для кого то — концом одной дороги и началом другой.

Для него — новой ступенью.

Рядом с ним какая то женщина судорожно ухватила девочку за плечо и чуть чуть придвинула её ближе к себе, будто от этого берег стал ближе. Девочка, наоборот, тянулась вперёд, щурясь и пытаясь разглядеть хоть что то, кроме серой полоски.

— Видишь? — шепнула мать. — Вон там, почти напротив маяка, наш дом.

Дом, конечно, отсюда не было видно, но девочка послушно кивнула. Чуть дальше мужчина средних лет стоял, упершись кулаками в перила, и смотрел не на берег, а вверх, в сторону флагов. По лицу было видно: он считал в уме — дни, деньги, шансы.

Хан Ло задержал взгляд на далёком пятне, чувствуя, как внутри поднимается не страх и не восторг, а собранное, настороженное спокойствие. Там, впереди, его ждали чужие секты, чужие порядки, чужие игры. Но теперь у него было и время, и силы, чтобы не входить в них с голыми руками и мутной головой.

Он глубоко вдохнул солёный воздух, медленно выдохнул и тихо подумал:

«Посмотрим, чего вы стоите. И чего стою я — рядом с вами».

Корабль продолжал резать воду. Каждый его толчок приближал их к берегу, где Сияющая Гавань и четыре секты ждали тех, кто рискнёт войти в их тень.