Пепел Бессмертия. Том 1

Глава 21

Утро в Сияющей Гавани начиналось не с тишины.

Снизу уже звенела посуда, кто то коротко ругался, кому то отвечали вполголоса. За стеной, в коридоре, скрипнула доска под чьей то тяжёлой ступнёй, затем хлопнула чужая дверь. Через щель в стене тянуло прохладой и сыростью, в которой смешались запах камня, моря и далёкого дыма.

Хан Ло какое то время лежал, глядя в тёмные доски потолка, прислушиваясь не к трактиру, а к себе. Сердце билось ровно. Дыхание было глубже, чем ещё пару недель назад, когда каждый резкий шаг отзывался болью. Тело по прежнему было далеко от того, к чему он привык в прошлой жизни, но в нём уже чувствовалась опора.

Он медленно сел, опустил ноги на холодный пол и вытянул руку вперёд. Лёгкий вес в кисти, привычная проверка: пальцы дрожат? Нет. Слабость есть, но она стала обычной, не пожирающей.

Он выпил тёплый, едва горьковатый настой из смеси, купленной у местного аптекаря, и ещё немного посидел, чувствуя, как по телу разливается мягкое, едва заметное тепло. Не вспышка — скорее напоминание организму, что у него есть с чем работать.

Мысль о том, насколько сильно правильный отвар меняет шансы на выживание в начале пути, цепко зацепилась за память. И потянула за собой не обрывки чужих лиц и голосов, а один, очень конкретный день.

Он закрыл глаза, собираясь сосредоточиться на местной карте в уме, но вместо линий улиц перед внутренним взглядом встали другие стены и другие горы.

Он возвращался домой.

Тогда это слово казалось ему естественным. Каменные уступы, по которым нужно было подниматься к сектовым лестницам, тонкий ручей, бегущий по краю узкой тропы, запах хвои и холодного ветра. Всё это было частью привычной картины: задание — дорога — возвращение к воротам.

Он был уставшим, но довольным. Задание затянулось дольше, чем ожидалось; пришлось идти дальше в дикие земли, чем планировали старшие. Одежда на нём была не та, в которой он уходил: нижние слои прорвались ещё в первые дни, и, чтобы не остаться голым в горах, пришлось снять шкуру с поверженного зверя, грубо обработать и накинуть на плечи. От его прежней формы мало что осталось — только под холщовой рубахой кожа всё ещё помнила линии старых форм.

Опознавательные знаки секты — маленький металлический жетон, обычно висящий у пояса, и вышитый знак на накидке — он убрал глубже, в мешок. В диких землях слишком часто чужой знак привлекал ненужный интерес. На обратном пути доставать их не было причин: он спешил вверх, туда, где каменная арка над входом в ущелье всегда казалась незыблемой.

Чем ближе он подходил, тем сильнее что то внутри начинало шевелиться. Не предчувствие беды — скорее ощущение, что в знакомой картине что то не так.

Первым это показал запах. Обычный воздух на подступах к секте был холодным, терпким, пахнущим камнем, хвоей и резкой свежестью воды. Сейчас к этому примешивался едкий дым.

Он ускорил шаг. Тропа свернула, вынырнула на открытое место, откуда обычно виден был внешний защитный барьер — лёгкое мерцание над уступами, если смотреть под правильным углом. Сейчас вместо мерцания было только клубящееся серое марево.

Он не выскочил на гребень бегом. Остановился в тени склона, сбросил с плеч тяжёлую шкуру, осторожно выбрал более высокий выступ. В таких делах спешка всегда была худшим советчиком.

Сверху было видно всё.

Здания секты горели. Не все разом — из за камня огонь не распространялся мгновенно, — но очагов пламени было достаточно, чтобы чёрный дым рвался вверх из нескольких мест. Внешняя защитная формация уже была сломана: защитный свет больше не застилал входы, а по краю бывшего барьера виднелись почерневшие, треснувшие опоры.

Перед основным входом, на широкой каменной площадке, стояли чужие.

Их было не так много, как могло бы показаться из рассказов о «карательных отрядах». Но каждый был не тем, с кем стоило шутить. По одежде и знакам он видел: это не случайные разбойники и не соседняя малая секта. Таких людей обычно называют покровителями. Или их руками.

Он узнал символ на плаще того, кто стоял в центре чужой группы. Узнал линию клана, к которому их секта была формально приписана. До этого дня он почти не задумывался, что означает это слово.

У входа, чуть ниже чужих, на площадке собирались его сородичи по секте. Младшие и средние ученики, несколько старших. Лица многих он знал — из тренировочных залов, с медитационных площадок, с дежурств на стенах. Они уже были измотаны: это было видно по рваному дыханию, по порванной одежде, по тому, как некоторые из них держались за раненые места. Но они выстраивались, принимая боевые позиции.

— Они же не… — мысль оборвалась. В груди что то сжалось.

С его высоты было слышно не каждое слово, но интонации и жесты выдавали больше, чем хотелось бы.

Чужой, очевидно старший в отряде покровителей, говорил спокойно, почти устало. Руки у него были опущены, плечи расслаблены. Такое спокойствие бывает только у тех, кто давно уверен в результате.

Глава секты, стоявший несколькими ступенями ниже, молчал. Лицо издалека различить было сложно, но он знал эту осанку, эту манеру сжимать пальцы на рукояти меча. Когда то эта фигура символизировала для него опору. Сейчас в ней чувствовалось что то другое. Слишком резкое напряжение, слишком явная злость — не на врагов, а будто на сам факт того, что его загнали в угол.

Наконец чужой сделал короткий, рубящий жест рукой. Это был не удар техникой, а знак: «говорить больше не о чем».

Глава секты поднял меч.

В тот момент, когда меч взлетел, пространство словно отозвалось. Не от силы техники — от чего то другого. Хан Ло почувствовал это не глазами, а внутренним чутьём: как если бы невидимая сеть, в которой когда то оказался и он, дёрнулась, натянулась и потянула всех, кто к ней был привязан, в одну сторону.

Приказ прозвучал тихо. Но даже отсюда он видел, как по рядам учеников прошла тугая волна. Те, кто секунду назад еле держался на ногах, сейчас выпрямились, как по команде. В глазах у многих мелькнул страх. Кто то сжал губы, кто то, наоборот, приоткрыл рот, словно хотел что то сказать — и не смог.

И они пошли вперёд.

В лоб, на укреплённые позиции чужих, на людей, которые по уровню и опыту превосходили их так же, как взрослый воин превосходит мальчишку с палкой. Без манёвров, без попытки обойти, без шанса.

«Почему?» — отозвалось в нём тогда.

Он видел, как знакомые ему ребята, с которыми он делил тренировки и скудные пайки, бросаются вперёд и почти сразу попадают под удары. Как один из старших, которого он уважал за терпение, поднимает щит, но техника противника разбивает его вместе с рукой. Как девчонка, всегда улыбавшаяся в саду, сейчас, не мигая, бежит на копьё, и лишь в последний миг в её взгляде проступает ужас.

Никто из них не отступил ни на шаг. Никто не попробовал спрятаться, бросить оружие, уйти в сторону. Они шли туда, на смерть, как по узкой дорожке, по которой их вели.

Он стоял выше, в тени склона, в звериной шкуре, без знака секты на плечах. Его не отозвал никакой внутренний дёрганый зов. То, во что он уже успел вложить часть себя, не потянуло его за собой.

Тогда он ещё не понимал, почему. Только чувствовал, что если спустится сейчас к ним, то просто станет ещё одним телом на этих камнях. Не опорой, не изменением, а лишней кровавой полосой.

Он наблюдал, как обороняющиеся здания секты одно за другим замолкают. Как падают люди, которых он когда то считал недосягаемо сильными. Как защитная формация, сиявшая раньше над уступами, гаснет, словно лампа. И как чужие действуют без спешки, методично, уверенные в своём праве.

Позже, когда всё закончилось, он ещё долго сидел в расщелине, пока дым не стал менее густым, а чужие не ушли, унося с собой уцелевшее. До сих пор он помнил, как, спускаясь потом по выжженным ступеням, шагал мимо знакомых лиц, ставших уже только масками.

Правда дошла до него не сразу. Сначала были обрывки разговоров, донесшиеся до уцелевших, которые разбежались как могли. Потом — обрывок письма, перехваченный случайно. Потом — слова того, кто знал, как устроены отношения между малыми сектами и их покровителями. Со всех сторон складывалась одна и та же картина.

Земля, на которой стояла их секта, не принадлежала ей. Чаще всего так и бывает: малые секты занимают место не по праву завоевания, а по праву аренды или договора. Техники, которыми их учили, тоже частью были заимствованы — временно переданы покровителями, чтобы эти «нижние» могли хоть как то приносить пользу.

Глава их секты слишком давно решил, что этого мало. Где то по пути он перестал видеть разницу между «дано в пользование» и «моё по праву». Дань, которую полагалось отдавать наверх, он сперва урезал, потом начал утаивать. В какой то момент, по слухам, и вовсе решил отказаться платить, надеясь, что накопленной силой и учениками сможет удержать всё сам.

Ученики об этом не знали. Им говорили о чести, о независимости, о том, что «настоящая секта не сгибается перед чужими». То, что эта «честь» оплачивалась их жизнями, многим стало ясно только, когда уже было поздно.

Хуже всего было не в том, что глава принял неверное решение. В этом мире многие стремились вырваться из под чужой руки, и не все эти попытки были заранее обречены. Хуже всего было то, как он использовал тех, кто ему доверял.

Когда он впервые услышал слово «клятва» на церемонии вступления в секту, оно казалось просто красивой формой. Стоять на коленях перед старшими, повторять за ними слова о верности пути, о преданности секте, о готовности идти до конца — это воспринималось как часть ритуала, не более.

Позже, уже после падения, он понял, что в их случае это было не только словами.

При посвящении им дали в руки небольшие камни, заставили уколоть палец, провести по вырезанным на поверхности линиям. Тогда это показалось ему символом. Теперь он знал: это был посредник. Особый артефакт, впитывающий их намерение в момент клятвы и связывающий его с конкретными формулировками.

Когда глава секты отдавал приказ на атаку, он опирался не только на власть старшего, но и на силу той самой клятвы. Для большинства учеников внутреннее «не хочу» просто не успевало подняться: их собственная же клятва связывала желание с действием, заставляя подчиниться приказу так, словно они сами его дали.

Он тогда оказался в стороне только потому, что формально не завершил цикл: в своё время, в силу обстоятельств, его первая клятва была прервана и позже оформлена иначе. У него не было того самого конкретного связующего артефакта. Это спасло ему жизнь. Но оставило после себя горькое понимание.

С тех пор он стал иначе смотреть на клятвы.

Он видел, что в этом мире их было три главных рода.

Клятвы перед небесами и Дао. О них говорили мало и чаще — шёпотом. Такими связывали себя те, кто уже коснулся законов этого мира настолько, что их слова переставали быть делом только человеческой воли. Для слабых культиваторов такие клятвы были пустым звуком. Небеса не вглядываются в муравьёв, пока те не поднимаются достаточно высоко, чтобы начать влиять на порядок вокруг.

Личные клятвы. Чаще всего звучали просто: «клянусь собой», «клянусь своей культивацией», «клянусь именем». Их сила зависела не от красивых слов, а от того, насколько серьёзно относился к ним сам поклявшийся. Один, нарушив собственную клятву, мог сломаться морально, потерять ясность духа, а вместе с этим — и часть силы. Другой, относившийся к словам как к пустой оболочке, проживёт до старости, не заметив ни малейшей отдачи за нарушение.

И, наконец, клятвы с посредником. Артефакты, печати, особые контракты и свитки — то, что связывало слово с конкретным механизмом. Их сила зависела уже не только от внутреннего отношения, но и от того, насколько мощным был сам посредник. Секты любили именно этот вид. Он позволял верхушке почти не зависеть от характера учеников, перекладывая часть контроля на форму.

Над всеми этими видами висели две закономерности, которые он понял не сразу.

Первая: по мере роста силы и понимания мира старые связи слабеют. Человек, чья душа и тело выходят на новый уровень, становится ближе к самим законам, чем к тем инструментам, которыми когда то его связывали. То, что держало ученика на ранних ступенях, часто переставало работать на более высоких, вплоть до полного исчезновения.

Вторая: любую клятву можно обновить. Тем же методом, с той же формулировкой, опираясь на прежний след. Сильные этим пользовались. Особенно секты. Как только ученик поднимался на новую ступень, его снова ставили перед тем же артефактом, свитком или печатью и повторяли слова. Так первую закономерность обходили — цепь становилась толще вместе с ростом того, кого к ней приковывали.

Он тогда, сидя в углу разрушенной секты, уже не был тем наивным учеником, что верил словам о «семье». Для него пирамида, частью которой он стал, перестала быть абстракцией.

Наверху были те, кто принимал решения, пользовался чужими техниками, землёй и покровительством, выторговывал себе условия получше в чужих глазах. Внизу — те, кто платил за эти решения своим телом, временем и кровью. Вступить в такую структуру было легче всего: она давала крышу, наставников, первые шаги на пути. Покинуть её было почти невозможно, если не было собственной силы и понимания, как распутать клятвы.

Эти мысли не пришли к нему в один день. Они складывались из обломков слов, чужих ошибок и собственного выживания.

Но сейчас, сидя в тёмной комнате над трактиром в Сияющей Гавани, он чувствовал, как старые выводы встают рядом с новыми декорациями.

Он открыл глаза. Потолок был деревянным, со щелями между досками. За стеной кто то спускался по лестнице, ступени отзывались скрипом. В дальнем конце коридора хлопнула чужая дверь, донёсся чей то смех, приглушённый расстоянием.

На мгновение в груди остался привкус дыма из той горящей секты. Потом его сменил запах мокрого камня и хлеба снизу.

Он поднялся, подошёл к щели в стене, отодвинул доску. С узкого угла обозрения было видно только кусок улицы: люди с вёдрами, собака, тянущая за собой верёвку, двое мальчишек, играющих у стены, подпинывая камешек.

Никаких пылающих залов, никаких отрядов покровителей. Только город, живущий по своим правилам.

Он понимал теперь лучше, чем вчера, почему тянет к травам и почему не тянет ни к чьим воротам вслепую. Секты давали возможность, но вместе с ней — и цепи. Ему было нужно первое и как можно меньше второго.

Травяной двор со своими полями и дворовыми домами всё так же оставался самым логичным направлением. Не потому, что кто то сверху обещал там честность или благородство. А потому, что через людей этого двора проходило то, что могло реально ускорить и смягчить ранний путь вперёд: сырьё, отвары, приёмы работы с травами.

Как именно подойти к ним, он пока не знал. В прошлой жизни он видел слишком много попыток «пользоваться чужой пирамидой со стороны», которые заканчивались тем, что человека втягивало внутрь. Здесь, внизу, оставалась только надежда, что прежде чем от тебя потребуют клятву и право решать за тебя, можно будет хотя бы немного постоять рядом и посмотреть, что именно там происходит.

Он глубоко вдохнул, ощущая вкус сырого воздуха, и отпустил доску, закрывая щель. Впереди был новый день, и в нём он собирался не бросаться к чужим воротам первым, а смотреть и считать. Если уж ему придётся платить за чью то силу, он хотел хотя бы понимать, сколько и чем придётся отдать. Остальное покажет время.