Пасечник

Глава 5

— Размахнись, рука! Э-эх!

Заострённый с концов железный дрын, именуемый в просторечии ломиком, легко вошел меж брёвен сруба, разделяя первый и второй венцы.

— Раззудись, плечо!

Дом, устоявшийся, слежавшийся за многие годы, натужно заскрипел. Брёвна неохотно раздвинулись, отчего сруб перекосило на один угол. Треснул брусок оконной рамы. Зазвенело бы и стекло, да только окна давно уж стояли пустыми.

Со стуком вошел в зазор заранее приготовленный клин. Дом недовольно поскрипел и настороженно замер в ожидании продолжения.

Иван зашел с другого угла.

— Э-эх!

На выдохе, как учили в армии, вогнал свой ломик синеватого металла меж брёвен. С хэканьем навалился всем весом. Сруб, хоть и не сразу, поддался, разошелся меж нужных венцов.

Терентьев снял привешенный к поясу клин, вставил его поплотнее в щель и убрал свой рычаг с точки опоры. Сруб чуть осел и замер, словно старик с разинутым ртом.

— Э-эх! Размахнись-раззудись!

Лом поддел наполовину сгнившее бревно нижнего венца и выкатил его наружу. Иван тут же шнурком обмерил гнилушку и отправился к разложенным рядком запчастям, оставшимся после разборки сарая. Подобрал подходящее по размеру бревно, уложил рядом со старым, подправил топором чашки, в которые лягут брёвна второго венца, и поставил замену на место. В два удара вышиб клинья, дом качнулся и осел, опершись на новое крепкое бревно.

Иван отошел чуть в сторонку, оценил. Не идеально, конечно, но судить пока рано. Вот закончит он работу и взглянет. Да и после сруб должен постоять, осесть, тогда и будет виден результат. Может, придётся пол перестилать — потеряется горизонталь. Может, придётся щели меж венцами заново конопатить. Но в любом случае то, что получится, будет лучше прежнего.

Егерь зашел к соседней стене, примерился.

— Размахнись, рука! Э-эх!

Терентьеву доводилось менять венцы у рубленых домов, но прежде для этого требовались пара мощных гидравлических домкратов и несколько помощников. И времени, и сил это действие занимало изрядно. Здесь же то ли силы в руках прибавилось, то ли обновленный лом давал плюс двадцать к строительному мастерству, но процесс шел быстро и легко. Солнце едва поднялось в зенит, а нижний венец уже был заменён. Ещё три-четыре часа, и второй обновился. Правда, тут пришлось чуток повозиться, врезая в бревно балку, на которой должны лежать доски пола.

Иван прислонил свой главный инструмент к стене и удовлетворённо потянулся. Умаялся, конечно, притомился, но всё же не сверх меры. Зато главная работа сделана, осталось лишь сложить печь да покрыть крышу. И если с печью какое-то время ещё можно потянуть, то с крышей тянуть было некуда: вот-вот начнутся дожди, и то, что ещё уцелело, пропадёт окончательно.

День уже клонился к вечеру, и выход на разведку по местным торговым точкам Терентьев отложил до утра. Сейчас же, пока ещё светло, решил прогуляться по округе. Набрать травок, пока морозом не побило, листочков, покуда не облетели, да ягодок пока птицы не склевали. Зашел на пару километров, собирая по пути будущий чай, и остановился послушать лес.

Иван и прежде, в бытность свою егерем, любил постоять и послушать. Лес — он ведь полон звуков. И тому, кто умеет соблюдать тишину и быть внимательным, он может многое рассказать. Иногда Терентьеву даже казалось, что он слышит в шелесте листвы, в шорохах и потрескиваниях, в птичьем гомоне некие слова, которые до него пытаются донести. Но вот беда: за всё время он так ни разу и не смог разобрать ни словечка.

Егерь замер, подождал пару минут, чтобы потревоженный его шагами лес успокоился и вернулся к обычным своим занятиям и принялся вслушиваться. Как и прежде, он отовсюду слышал издаваемые лесом звуки. Но в этот раз они казались отчетливей, чем прежде, звучали яснее и чище. И вот, в какой-то момент Терентьеву померещилось, что он вновь слышит обращённые к нему слова. Он напряг слух, и разобрал, наконец: отовсюду, от травы, от кустов и деревьев исходило приглушенное бормотание:

— Ведун! Ведун! Ведун!

Если бы не твёрдые жизненные принципы, на этот раз у Терентьева были все шансы наконец-то удивиться. Он тряхнул головой, прогоняя назойливый бубнёж, и сделал несколько шагов. Похрустел упавшими веточками, пошуршал опавшей листвой, разгоняя лесные звуки, и вновь остановился. Чтобы поверить, что сейчас была не галлюцинация, требовалось повторить опыт.

На этот раз он услышал лес намного быстрее и яснее. Стоило как следует прислушаться, как пространство вновь наполнилось тихими шепчущими голосами. Они доносились со всех сторон и поначалу казались неразборчивыми, но стоило выделить какой-то один, и сразу становились понятны слова.

Звуки, доносящиеся от травы походили на лепет полугодовалого ребёнка. Кусты подлеска уже довольно чётко выговаривали:

— Ведун!

И при этом с легким шелестом качали ветвями. Ивану в этом шелесте почудилось радостное приветствие, но ничего больше расслышать не удалось. Лишь высоченная двухобхватная сосна оказалась в состоянии поддерживать мало-мальски связный диалог.

— Веду-ун! — гудела она. — Веду-ун хорошо-о.

Егерь подошел к дереву, прикоснулся ладонью. Под рукой, под толстой морщинистой корой, мелкой дрожью от корней к вершине прошла волна удовольствия и осыпалась вниз дождём порыжелых иголок:

— Хорошо-о!

Иван и сам почувствовал себя хорошо. Где-то в груди — вернее, чуть ниже, в подвздошье, зажегся слабенький огонёчек. От него по всему телу разошлось нечто, чему Терентьев названия пока не знал. Каждая клеточка буквально зазвенела, переполненная энергией. Словно бы егерь не ворочал целый день брёвна, не махал топором, а буквально только что вскочил с постели, бодрый и отдохнувший.

— Эх, хорошо! — воскликнул он. — Спасибо!

— Веду-ун хорошо-о, — довольно прогудела в ответ сосна. — Приходи-и. Хорошо-о.

Иван улыбнулся и пошел дальше, еле сдерживаясь, чтобы не рвануть бегом со всех ног. А в солнечном сплетении так и остался крошечный, едва ощутимый огонёк. В таком состоянии егерь дошел до опушки леса, поглядел на проходящую мимо грунтовку, на едва заметную колею, отворачивающую с тракта сюда, в его лес, и направился обратно.

Солнце уже садилось. Пчёлы возвращались в единственный уцелевший улей. Терентьев подошел поближе, послушал: ничего связного, лишь монотонное басовитое гудение. Но, может, просто время для визита неподходящее? Ну да ничего, утром он попробует ещё. А пока можно заварить чаю и, пока светло, попытаться восстановить колодезное ведро.

Утром Иван поднялся чуть свет, радуясь необычной бодрости в теле. Идти в неведомый населённый пункт, который, судя по всему, находился где-то неподалёку, было рановато, а потому егерь, наскоро перекусив, взялся за колодец. Осторожно, чтобы не набросать вниз мусора, раскатил верхнюю часть сруба. Из оставшихся от сарая брёвен сложил три венца. Сбегал в лес, вырубил две сухостойные жердины и организовал примитивный журавль. Ведро было собрано из клёпок ещё накануне, и примерно час времени понадобился, чтобы до дна вычерпать затхлую, застоявшуюся воду. К его возвращению как раз должна была набраться свежая, чистая и холодная. Теперь не придется по каждому поводу бегать с туесом к реке. Черпнул ведром — вот тебе и чай, и похлёбка. Только надо бы котелок прикупить. Не дело это — кипятить воду раскалёнными камнями.

К десяти утра Терентьев стоял на дороге. В карманах — найденные в доме монеты, да на всякий случай пара золотых. Поглядел направо, поглядел налево. Пеших не было вовсе, зато хватало разномастных автомобилей. Народ активно ехал именно направо. Иван подумал-подумал, и споро зашагал туда, куда двигался основной поток.

Минут через десять рядом скрипнули тормоза, и на обочине остановился полуржавый пикапчик, некогда крашенный в оранжевый цвет. Сидевший за рулём дедок лет шестидесяти с виду, потянулся через сиденье и распахнул правую дверь.

— Садись, паря! — без лишних церемоний пригласил он. — Чего зря ноги бить? А моему Рыжику без разницы, что одного везти, что двоих. Он бы и троих выдержал, да нынче мало кто пёхом передвигается. Все на колёсах катить норовят. Оно, конечно, понятно: вместо двух часов минут за двадцать до Селезнёво доскочить можно. Ну и ботинки целее будут, конечно.

Иван про себя усмехнулся: похоже, деду нужны были свободные уши, чтобы было кому слушать его трёп. Ну да и ладно, лишь бы вёз. А с него не убудет: слова ведь можно и мимо пускать. Он привалился к правой дверце и глядел то на дорогу, то на обочину, то на деда, который, заполучив слушателя, балаболил без умолку. Рассказывал про каких-то своих знакомых, про жадных соседей, про вредную бабку, про непочтительную молодёжь, которая без телесных наказаний совсем отбилась от рук. Но болтать-то он болтал, а ничего дельного не выболтал.

С виду хозяин Рыжика был обычным деревенским жителем. Непритязательные штаны, которые можно было бы назвать джинсами; под новенькой и чистенькой рабочей курткой с непонятной аббревиатурой на груди красовалась фланелевая клетчатая рубаха навыпуск. На ногах рабочие ботинки, явно добытые по случаю либо за услугу. На голове — почти новая кожаная кепка в цвет пикапа.

Дедок, видимо, выложил все новости и принялся выспрашивать своего пассажира.

— Что-то не видел я тебя прежде, — прищурился дед. — Откель ты такой нарисовался?

— А ты и не мог меня видеть, — ответил егерь. — Недавно я здесь.

— А звать-то тебя как? — не унимался дедок, успевая при этом рулить пикапчиком, сигналить встречным и грозить кулаком дорожным хамам.

— Терентьев я, Иван, — ответил Иван Терентьев, рассудив, что эта информация ни разу не секретная.

— А-а! — сообразил что-то своё пикапчиковладелец. — Из армии, значится, вернулся! Жаль, родители не дождались. А они-то уж как ждали! Да вот не судьба, значится. Оба сгинули от неведомой хвори. Ходят слухи, что не сами они в домовину легли, что нашелся нелюдь, который помог. Так-то они крепкие были. Для мага полста лет — не возраст.

— А похоронили их где?

— Как где? — удивился дедок. — На кладбище терентьевском. Нешто ты да не знаешь!

— Может и знал когда, — пожал Иван плечами, — да не помню. Контузия.

— А-а-а! — с пониманием протянул дед. — Ну, может, ещё вспомнишь. Всяко в жизни бывает. Уж я-то знаю, поверь.

«Я тоже знаю», — подумал Терентьев, — «да ещё побольше твоего».

За разговором пикапчик докатился до указателя. На белой табличке чёрными буквами значилось: «с. Селезнёво».

— Ты, паря, выходить-то где будешь? — поинтересовался дед.

— Мне бы поближе к магазинам, — отозвался Иван.

— Ну, значится, в центр, — кивнул головой дед. — И мне как раз туда же. Я обратно примерно через час поеду. Ежели с покупками успеешь, так и обратно подвезу. Рыжику не трудно, а мне в дороге не скучно.

Центр села Селезнёво являл собой небольшую площадь, окруженную двух-трёхэтажными домами. На большинстве домов красовались вполне привычного вида вывески: «Почта», «Банк», «Гостиница». Но совсем рядом на приземистом двухэтажном строении, больше смахивающем на казарму, висела отдающая дичайшей стариной табличка: «Разбойный приказ». На самом большом каменном доме в три этажа с башенкой вместо ожидаемого «Ратуша» или чего-то в этом духе, значилось: «Приказная изба».

Дед, умудрившийся заболтать Ивана, всё выспросить и при этом не назвать своего имени, юркнул в двери приказной избы. Егерь подумал, что стоило бы заглянуть в банк на предмет проверки: не осталось ли от местного Ивана Терентьева каких средств. Два рубля без малого — не та сумма, с которой можно начинать жизнь сначала. Но по здравому размышлению визит отложил. Лучше сперва побеседовать с соседкой Машей Повилихиной.

От площади через всё село тянулась центральная улица и заканчивалась она рынком. Вдоль улицы Иван и пошел. Здесь, видимо, был сосредоточен весь местный бизнес. Забегаловки с громким названием «кафе», сельмаги от кутюр и прочие провинциальные диковины. Что Ивану понравилось, так это булочная. От неё за пару кварталов тянулся одуряюще-аппетитный запах, от которого даже у полностью сытого человека выступила бы слюна.

Терентьев не устоял. Зашел, поглядел на полки, выбрал небольшую пышную белую булку, отдал за неё два гривенника и отправился дальше, отщипывая маленькие кусочки вкуснятины и смакуя каждый. Заодно составил представление о цене хлеба: восьмисотграммовый ржаной кирпичик обошелся бы в десять копеек.

Чем ближе к рынку, тем меньше пафоса содержали витрины и вывески. Появились бакалейные лавки, скобяные, галантерейные и прочие, что товаром попроще и к народу поближе. Терентьев прибарахлился: взял за четвертак оцинкованное десятилитровое ведро и за полтинник чугунный трёхлитровый котелок. В бакалее за пятачок разжился килограммовым пакетом соли. Хотелось ещё и чая, и сахара, и перца с лаврушкой, и муки, но денег на все хотелки явно недоставало.

Иван мысленно махнул рукой и пошел к рынку. В будний день народу было немного. В основном торговали урожаем с огородов: картошкой, моркошкой, капустой, свеклой и репой. Чуть дальше хмурые небритые мужики разложили щучек и подлещиков, кучки кедровых шишек, выставили короба с клюквой. И совсем уж в углу расположился печальный, одетый в рванину дедок. Выложил перед собой остатки домашней утвари: ложки-вилки, куклу от заварника, навесные замки и прочую мелочевку. Ему хотелось помочь, те же самые ложки взять, да у самого денег едва на прокорм.

Егерь уже собрался в обратный путь: лучше подождать болтливого хозяина «Рыжика» у машины, чем пешком два часа чапать, но тут среди бродящего по рынку народа поднялся гомон:

— Петрович! Петрович идёт!

На рынок зашел очередной дедок. Седоватый, но далеко не старый. Напротив, крепкий, румяный, словно боровичок. Сходства с грибом добавляла сдвинутая на затылок коричневая фетровая шляпа с большими полями, начисто потерявшая форму. Дедок встал за прилавок напротив овощного ряда, скинул с плеча видавший виды сидор и одну за другой выставил несколько пластиковых баночек. В каждой мёд, на глаз — грамм по пятьдесят.

Терентьев намётанным взглядом сходу определил: медок прошлогодний, да и не совсем чистый, сиропчиком разбавленный. Пока Петрович раскладывался, перед ним уже выстроилась очередь. Состоятельные с виду люди, мужчины и женщины, отчаянно жаждали приобрести продукт.

— Почем баночка? — спросила одна молоденькая дамочка.

— Пять рублёв, — с радостью в голосе ответил ей дедок.

Кто-то принялся возмущаться: мол, дорого. Ему тут же пояснили: не нравится — ищи дешевле. А здесь желающих и так больше, чем товара. Кто-то, как водится, попытался пролезть вперёд. Тут же начались крики «вас тут не стояло». Случилась небольшая потасовка, и наглеца общими усилиями вытурили из очереди. Он сплюнул и пошел пристраиваться в хвост.

Одна дамочка возжелала купить сразу две коробочки. Очередь заволновалась, с конца заголосили:

— По одной в руки!

— Мне для подруги! — пыталась оправдаться дамочка, но слушать её никто не стал.

В итоге она, зажав заветную коробочку в руке, выбралась из толпы и, со злобой зыркая на неуступчивую очередь, удалилась.

Торговля шла бойко и в какие-то полчаса прилавок опустел. Боровичок Петрович закинул на плечо опустевший сидор и отправился восвояси. По прикидкам Терентьева, он унёс во внутреннем кармане пиджачка не менее двух сотен. Для егеря сейчас деньги более, чем солидные.

А ведь у него на поляне стоит улей. И даже сейчас ещё можно забрать часть мёда, взамен дав пчёлам сироп с молоком. Да и, может, падевый мед имеется. Его тоже надо забрать. Судя по тому, как народ за бешеные деньги расхватывает прошлогодний разбавленный мёд, нормальный уйдёт мигом и за двойную цену.

Иван уже уходил с рынка, когда ощутил в своём кармане чужую руку. Не глядя с силой стукнул кулаком по карману. За спиной кто-то взвыл дурниной, запричитал. А Терентьев зашел в булочную, взял плюсом ко всем прочим покупкам кирпич ржаного хлеба и не торопясь направился на центральную площадь.

Привёзший его сюда дедок уже стоял у своего пикапчика и явно собирался в обратный путь. Увидал пассажира — расплылся в улыбке.

— Успел-таки, паря! — хлопнул он Ивана по плечу. — Ну, садись. Сейчас поедем.