Пасечник

Глава 22

Полянка, на которой прошло сражение с лосем, как прикидывал Иван, находилась как раз на пути к нужному месту. То есть, если от Аномалии через поляну линию до реки провести, как раз на её конце и должно было найтись искомое.

Егерь сориентировался, прикинул направление, наметил ориентиры и зашагал напрямую. Шел небыстро, глядел внимательно по сторонам, примечал мелкие детали. И чем дальше продвигался, тем сильнее хмурился. Выходило, что не меньше года твари тут шляются, даже тропу набить успели. Не слишком заметную, но Иван различить сумел.

По тропе он и двигался, иногда сворачивая в сторону, чтобы обойти бурелом или особо частый ельник, и вновь возвращаясь на тропу. Конечно, можно было просто двинуть вдоль реки. Но где гарантия того, что монстры до этой реки доходили, что их не встречали раньше? То-то и оно, что никакой гарантии не существует. А потому самое надёжное — идти по известной уже дорожке.

За спиной стелился скрытной поступью Некрас. Иван его не слышал, но знал, чувствовал, что слуга не отстаёт от хозяина ни на шаг.

Внезапно егерь остановился. Резко, без предупреждения.

— В чём дело? — тут же поинтересовался бывший убийца.

— Погляди сам, — ответил Терентьев. — Заметишь? Не сможешь — подскажу.

Слуга честно поглядел и сдался:

— Нет, не вижу. Даже куда смотреть не пойму.

— Ну, тогда гляди. Вот правильный лист берёзы, — он сорвал пожелтелый листок с нормального дерева. — А вот искаженный.

Иван поднёс один лист к другому.

— Видишь? Тут прожилки чуть крупнее, расстояние между зубцами побольше, и сам лист толще, мясистее.

Некрас потянулся было проверить на ощупь, но егерь его остановил:

— Не стоит. Перчатки сперва надень, иначе я за твоё здоровье не поручусь.

И первым надел толстые кожаные перчатки, позаимствованные у Горбуновичей.

Слуга кивнул:

— Прямо, как в Аномалии. Там тоже ничего трогать нельзя, если не хочешь, чтобы тебя сожрали.

— Здесь пока не жрут, — пояснил егерь, — но нет у меня доверия к этим тычинкам-пестикам. Так что лучше перестраховаться.

День стоял не сказать, чтобы очень уж солнечный, но достаточно светлый. На небе хватало просини, и солнце нет-нет, да выглядывало, согревая землю последним предзимним теплом. Но стоило шагнуть через невидимую границу, за которой начинались изменения, как небо словно менялось. Солнце исчезало, и небосклон виделся затянутым сплошной хмарью. Иван, а следом и Некрас, пару раз шагнули туда-сюда.

— Вот так-то, — сказал егерь, ни к кому не обращаясь. — Первое, с чего аномалия начинается — землю с солнцем разделяет. А без солнца человеку плохо живётся, да и любой твари, любой травинке тоже несладко приходится. Может, это начальные изменения и запускает.

Сказал — и пошел дальше. А за спиной послышалось дыхание Некраса. Прежде он дышал куда, как легче.

Чем дальше, тем сильней пыхтел за спиной слуга. Да и сам Иван стал ощущать наваливающееся со всех сторон давление. Егерь обернулся. Некрас выглядел так, что краше в гроб кладут: лицо его побледнело, на нём выступили крупные капли пота, но упрямо шаг за шагом он продвигался следом за хозяином.

— Совсем хреново? — спросил Иван.

— Терпимо, — прохрипел слуга.

Вот только ноги его уже подгибались под тяжестью ауры мертвеющего на глазах леса. Тягостная, мрачная, она стремилась подавить волю, погрузить в отчаяние, лишить способности к сопротивлению. Некрас боролся, но силы его были уже на исходе.

Сам же Иван чувствовал себя намного легче. Вспомнилась битва с духом на кладбище, вспомнился щит, установленный прячущимся в груди огоньком. Егерь глянул внутрь себя: пламя и впрямь усилилось, не пуская мрак и отчаяние в душу, ограждая своего владельца от аномальных эманаций.

Некрас же был совсем плох. Ещё немного, и он просто не сможет сделать ни шагу. Иван подошел к нему вплотную, обнял за плечи, а потом словно бы попросил свой огонёк укрыть ещё одного человека. Он сам удивился, когда понял, что у него получилось. Слуга выпрямился, на его лице даже промелькнуло подобие улыбки. Он не пытался сопротивляться, когда Терентьев вёл его обратно, к первой границе. Вывел, убрал защиту.

Некрас, всё ещё бледный, но уже начинающий розоветь, жадно хватал ртом чистый, не отравленный Аномалией воздух.

— Спасибо, — сумел он выговорить. — Такое пакостное чувство, будто бы это место всю душу из тебя вытягивает. А ведь я взял с собой горбуновский амулет против Аномалии. Не сработал, зараза.

— С амулетом после разберёмся, — резонно заметил Иван. — Ты, раз такое дело, здесь меня дожидайся. Смотри, чтобы новые твари в аномалию не вошли.

— Тогда вот, возьми, — Некрас протянул хозяину арбалет и запасные обоймы

— А ты?

— А у меня пистоль. Сейчас в кустики заберусь, засидку оборудую, да и покараулю. Кто чужой покажется — сразу буду магией шмалять.

— Добро, — кивнул Иван.

Привесил арбалет на пояс, повернулся и пошел в Аномалию. Глянул на свой внутренний огонёк. Тот, против ожидания, выглядел окрепшим и более ярким. А пространство, ограждаемое внутренним светом, нисколько не уменьшилось, только распределилось равномерно вокруг всего тела.

Чем дальше заходил егерь в аномальную зону, тем темнее становилось. Здесь царили вечные сумерки. Деревья и кусты, виднеющиеся сквозь полумрак, казались больными, покорёженными, изломанными. Ветви их непрерывно шевелились, словно щупальца. Иные пытались добраться до Ивана, но, натолкнувшись на границу света, установленную внутренним пламенем, отдергивались, словно от ожога, и, кажется, злобно шипели.

Егерь по привычке попытался послушать лес и потерпел неудачу. В Аномалии царила полнейшая тишина. Не было даже обычного неразборчивого бормотания травы, зато был запах. Аномалия пахла тленом, разложением и смертью. Эти запахи Терентьев накрепко запомнил ещё в прошлой жизни. Оставалось загадкой, каким образом здесь вообще могло существовать хоть что-то. Даже воздух, казалось, стал неподвижен и протух, как и всё остальное.

Идти становилось всё труднее. Каждый шаг давался с усилием, словно бы Иван брёл по колено в воде. Он глянул вниз: нет, не вода. Трава, ветки, какие-то вылезающие из земли корни пытались хватать за ноги, обвивать колени. Наткнувшись на пламенный щит, порождения изувеченной флоры отваливались, но тут же появлялись другие. Терентьев поднапрягся, растянул охраняемое пространство чуть пониже, и двинулся дальше.

Сделав несколько шагов, Иван оглянулся. Его следы четко виднелись неподвижными черными провалами среди копошащейся массы. Глядеть на это было противно, и он просто пошел дальше. Шаг, другой, а третий сделать не удалось. Егерь внезапно всем телом ударился о невидимую упругую стену. Скорее всего, именно сюда ему и нужно было дойти.

Он толкнул преграду, попытался ударить кулаком — ничего не вышло. Остро наточенный нож из отличной стали отскочил, словно от каменной стены. Но чутьё говорило, что именно там, за этой плёнкой, из чего бы ни была она сделана, и находится цель его похода.

Иван взял в руки лом. Металл был основательно спрятан от посторонних глаз: закрашен битумным лаком, а сверху в несколько слоёв обмотан плотной материей. Егерь попытался нащупать концом лома невидимую стену. Нащупать, а потом с маху врезать по чёртову пузырю и разнести его на лоскутки.

Но едва кончик железной палки упёрся в преграду, как просто проткнул её насквозь, как тонкая швейная игла протыкает шелковую ткань. И вся маскировка, все слои битума и тряпок одним движением счистились с лома, обнажая металл.

Иван Терентьев не раз изучал свою нечаянную добычу. Орихалковый лом что в пасмурную погоду, что при ярком солнце всегда выглядел одинаково: бледно-золотой металлической палкой. Но сейчас, в полумраке Аномалии, он вдруг засиял не хуже полуденного солнца. То ли в сумраке свечение металла показалось настолько ярким, то ли орихалк неким образом взаимодействовал с аномальной атмосферой, но сейчас в руках егеря оказался полутораметровый металлический стержень, светящийся так, что глазам стало больно. Всё неприглядное уродство Аномалии мгновенно проявилось. Хотелось отвернуться, не глядеть на искалеченный лес, но повсюду, куда ни повернись, вид был тот же самый.

Обитателям этого места внеплановое освещение пришлось совсем не по вкусу. Цепляющиеся за ноги корни мгновенно исчезли в земле. Зашуршали хищные плети кустов и деревьев, прячась в ставшей до крайности скудной тени. А преграда, только что не позволявшая пройти дальше, оказалась пузырём, стремительно распадающимся, едва только потеряв целостность. Там, за преградой, лежала куча гниющей плоти монстров пополам с уже выбеленными костяками. И в самом центре этой кучи отбросов раскачивались на ярко-зелёных стеблях три прекрасных алых цветка, каждый размером со страусовое яйцо.

На пронизанных свечением орихалка причудливо изогнутых лепестках отчётливо была видна каждая прожилка. Изумрудно-зелёная сердцевина, спрятанная внутри венчика цветка, выбрасывала наружу по три такие же изумрудные тычинки с зелёными шариками-пыльниками на концах. Кромку каждого лепестка украшала причудливая золотистая бахрома.

Егерь остановился. Отчасти потому, что карабкаться по куче слизи не хотелось. Но, главное, его заворожила красота цветов, болезненно контрастирующая с видом той зловонной клоаки, на которой они выросли.

Иван промедлил, наверное, не более пары секунд, но этого оказалось достаточно. Цветы, спокойно покачивающиеся на длинных тонких стеблях, мгновенно преобразились. Пыльники раскрылись, превратившись в налитые злобой глаза, золотая бахрома оказалась на поверху слоем ядовитой слюны вроде той, что капала с клыков аномального кабана. А сами цветы стремительно метнулись вперед, к Ивану, обвили лом и с неожиданной силой рванули его.

Чтобы не выпустить оружие из рук, Ивану пришлось ухватиться за лом обеими руками и крепко упереться в землю. Несколько секунд Терентьев и обманчиво-невинные цветы перетягивали лом, и никто не мог одержать верх. И тут куча гниющих останков зашевелилась. Сверху посыпались склизкие ошмётки вперемешку с вычищенными до сахарной белизны костями.

Иван отскочил в сторону, спасаясь от мерзотного душа, и рванул свой лом что было сил. Два цветочка соскользнули с орихалкового стержня, а третий то ли не успел, то ли не смог. Изумрудно-зелёный стебель лопнул где-то у основания и шмякнулся, извиваясь, на землю.

Раздался душераздирающий визг. Вверх извергся фонтан желто-зелёной жижи. Куча стала разваливаться интенсивнее, и в центре её, там, где только что красовались цветы, возникла зелёная пупырчатая жабья голова. В зубастой пасти извивались два цветка-приманки, Стебель третьего, сочась всё той же желто-зелёной жижей, бессильно свисал меж зубами чуть сбоку.

Добраться до монстра егерь не мог: просто переломал бы себе ноги среди костей. Метать лом — тоже так себе идея: слишком велики шансы остаться против твари с голыми руками. Он рванул с пояса арбалет. Была надежда, что крутые бирюзовые стрелки пробьют шкуру чудовища и нанесут достаточно серьёзные раны.

Где у жаб находятся уязвимые места, Терентьев не знал. Как-то прежде не приходилось ему охотиться на подобных зверюшек. Брюхо жабы сейчас было надёжно защищено трупами, оставались глаза. Иван вскинул арбалет и выстрелил. Тут же наперерез метнулся ещё один цветочек и секунду спустя под визги жабы обвис, пробитый болтом. Движение рычага на себя — от себя. Тетива снова взведена, очередной болт лег в ложу.

Выстрел! Последний цветочек пришпилило стрелкой к морде твари чуть пониже глаза. Чудовище, лишившись возможности защищаться, зашевелилось, выбираясь из своего гнездилища. Иван не стал ждать окончания процесса. Третий болт попал точно по месту. Мигательная перепонка, которой жаба пыталась закрыть уязвимое место, оказалась прибита к глазному яблоку. Разумеется, тварь от этого не помрёт, но сражаться с ней станет чуточку легче.

Чудовище ускорило движения и, наконец, показалось, целиком. Теперь останки монстров были раскиданы повсюду, и требовалось дополнительное внимание, чтобы не подвернулась нога на кости какой-нибудь твари, не оскользнулась на гнилой требухе.

Тренькнула тетива. Болт впился точно в коленный сустав жабы, как раз со слепой стороны. Теперь тварь визжала практически непрерывно. Иван, пользуясь моментом, подскочил, добавил по суставу ломом и отпрыгнул назад.

Хрустнуло. Жабий визг стал оглушительным. Монстр повалился набок, на подломившуюся лапу, и принялся неуклюже загребать остальными, пытаясь повернуться мордой к врагу. Но теперь Терентьев не собирался ему этого позволить. Обежал тушу по дуге, на бегу взводя арбалет, и всадил последнюю стрелку из бирюзовой стали в оставшийся глаз твари. Та забилась в панике, наугад отмахиваясь здоровыми лапами от противника, оказавшегося чересчур шустрым и зубастым.

Иван дёрнул рычаг арбалета и тут же чертыхнулся, вспомнив, что магазин уже опустел. Жаба была ранена, но подыхать не собиралась. Подбираться к ней вплотную на длину лома сейчас было слишком опасно, а болты оставались лишь простые, стальные.

На всякий случай егерь зарядил стальной болт. Пальнул, целясь в брюхо. Стрелка скользнула по шкуре, не оставив даже царапины. Ситуация выходила патовой. Иван не мог добить тварь, тварь не могла бить по Ивану. Егерь попробовал пойти на хитрость: зашел спереди, чтобы выстрелить монстру в пасть. Но тот каким-то чутьём уловил появление противника и плюнул какой-то малополезной гадостью. Болт, конечно, всё-таки влетел куда-то внутрь, но никаких видимых результатов не принёс. Гадость расплескалась по земле, пузырясь и обугливая недотлевшие останки туш.

Что толкнуло Ивана сделать именно так, как он сделал, сказать невозможно. Егерь отстегнул магазин, выщелкнул из него болт и, держа в руке, попытался наполнить его тем самым внутренним огнём, что так не нравился тварям Аномалии. Удивился тому, что задуманное получилось. Уложил болт на ложе. Шумнул, обозначая себя, и, едва жаба разинула пасть, чтобы вновь плюнуть кислотой, всадил заряженный огнём болт в тёмный зев.

Тварь поперхнулась кислотой и завизжала, словно её жгли изнутри. А, может, так оно и было на самом деле. Теперь Иван был уверен: это — агония. Он подумал, прикинул и пошел обратно. Всё-таки долгое пребывание в Аномалии было тягостно и для него. А как визг прекратится, так он и вернётся.

— Что это было? — спросил Некрас, увидев хозяина.

— Это? — Иван оглядел себя, — недопереваренные монстры. Никак не получилось уклониться. Теперь доспех полдня отмывать придётся.

— Я не о том, — уточнил вопрос убивец. — Что так визжит, что слышно на весь лес?

— Жаба.

— Жаба? — недоверчиво переспросил слуга.

— Ну да. Только большая, с меня ростом. Больно ей, подыхает.

Терентьев скинул перчатки, добыл из рюкзака телефон и набрал скупщиков.

— Иван Силантьевич! — раздался радостный голос. — Вы опять убили монстра?

— Еще не убил, но он вот-вот сдохнет, — подтвердил Терентьев. — Слышите, как надрывается?

Видимо, визги были собеседнику прекрасно слышны.

— Кого нынче уложили? — продолжал расспрашивать скупщик.

— Жабу.

— Жабу? — поразился тот.

— Да. Здоровенную зубастую жабу, которая плюется ядовитой кислотой и приманивает добычу цветочками.

— Вы знаете, — мы никогда не слышали об аномальных жабах, — заинтересовался скупщик. — Мы готовы забрать монстра целиком по двойному тарифу.

— Приезжайте и забирайте. Только её сперва нужно вытащить из леса.

— Тогда… — голос скупщика поскучнел, — по полуторному тарифу.

— Всё равно приезжайте. Мне с этой тварью возиться некогда.

Визги в лесу стихли.

— Вот, отмаялась зверушка, — доложил Иван. — Если поторопитесь, ещё тёплую возьмёте. И, наверное, она будет ближе к реке, чем к пасеке.

— Мы немедленно выезжаем!

Егерь убрал телефон.

— Некрас, сможешь привести этих деятелей от пасеки сюда?

— Конечно, — ответил тот.

Собрался было без лишних промедлений идти, но в последний момент задержался.

— Вот, — указал слуга черту на земле. — Я отметил границу аномалии в самом начале. А теперь…

Слуга сделал несколько шагов, вернулся на один, провёл новую черту.

— Вот здесь. Она сжимается, уменьшается. И я не знаю случая, чтобы Аномалия уменьшалась. Всегда только растёт и перекидывается на новые места. До сих пор никто не делал ничего подобного. Ты сильный ведун. Я счастлив, что мне довелось служить тебе.

Некрас поклонился, прижав правую ладонь к сердцу, и ушел к пасеке, а Иван отправился к жабе. Надо было до приезда скупщиков вырезать из туши болты, ну и ещё кое-какие ингредиенты. Завтра он будет в столице, а там за подобные вещи наверняка дадут намного больше, чем в Селезнёво.