Пасечник

Глава 25

В эту ночь Ивану снился сон. Будто бы спит он — не нышний Иван Терентьев, ведун и убийца монстров, а давешний Иван Терентьев, простой егерь, в большом двухэтажном доме, в собственной просторной спальне, на широкой кровати, на белых простынях да под тёплым одеялом. Спит себе, сопит в две дырки.

В спальне темно, через плотно зашторенное окно света снаружи почти не проникает. И то правда: откуда же на улице свету взяться, если ночь, если тучи всё небо укрыли от горизонта до горизонта. Ни звёзд, ни луны, ни даже завалящего фонарика. Даже мебель в комнате видна в темноте лишь смутными контурами.

И тут сквозь стену спальни просачивается серебристая тень. А сквозь противоположную стену — другая. Тут бы испугаться, закричать, но не было у Ивана ни страха, ни даже мысли об опасности. Скорее, любопытство, как в кино, на самом интересном месте: что же будет дальше.

Тени Иван узнал мгновенно: те самые, что демон держал взаперти на кладбище. И те же тени кружили давеча вокруг голубца, с которым Иван частичкой души поделился. Тогда они улетели, и даже «спасибо» сказать не успели. А, может, и не могли.

Могут ли тени вообще говорить? Наверное, вряд ли. Для этого много чего требуется. Начиная с чисто механических приспособлений вроде лёгких и гортани, и кончая специфическим устройством разума с его понятийной структурой. А откуда у теней всё это добро?

Страшно Ивану не было. Зато была чёткая уверенность, что призрачные гости не несут в себе никакой опасности. Тени скользнули к кровати, закружились вокруг спящего. Коснулись друг друга, потом поочерёдно коснулись лежащего в постели человека. Вновь покружились, на этот раз друг вокруг друга. В этом совместном вращении тени начали подниматься вверх.

Их движения показались Терентьеву частями некоего важного ритуала, строгого и торжественного. Зрелище увлекало, затягивало, превращая из созерцателя в участника. Каким-то образом Иван ощущал себя и лежащим на кровати, и парящим в воздухе чуть в стороне от основного действия.

Из воздуха, из пространства появились серебристые сверкающие блёстки. Вращение теней подхватывало их, вовлекало в общее движение и через непродолжительное время от спящего на кровати Ивана вверх протянулся сотканный из серебристых блёсток столб. Ивану парящему не было видно, но он знал: искрящийся столб сейчас пронзает и потолок, и крышу дома и уходит куда-то в небо, теряясь в невообразимой выси.

Две тени, начавшие этот процесс, всё так же кружились, оказываясь то внутри искрящегося столба, то снаружи. Вращение их ускорялось и, наконец, из тела Ивана появилась еще одна тень. Блеклая, почти погасшая. Две другие кинулись к ней и закружились вокруг, поддерживая и помогая, пусть и медленно, двигаться вверх по сверкающему тоннелю.

Движение ускорялось, три тени поднялись над домом и вскоре скрылись в чёрном ночном небе. И, едва это случилось, как туннель в небо распался. Серебристые блёстки брызнули в стороны, а Ивана непонятная сила во мгновение ока швырнула обратно в себя же спящего. Тут он и проснулся. Еще не понял, что это было: сон или что-то иное, как тогда, с тем голубцом. Но тут противно, как и в прошлой жизни, затрезвонил будильник в телефоне, не давая вспомнить и оценить только что виденное.

Чуть позже снизу донеслись голоса, потом бесподобный аромат Аглаиной стряпни. Какой уж тут сон? Какие воспоминания? Да и время поджимает. Пять минут на умывание, пять минут на одевание, пятнадцать на завтрак и ещё немного на прощание… пусть не с родными, но почему-то близкими людьми.

Иван спустился вниз уже одетый в чистый новенький камуфляж. Парадку решил поберечь до столицы: мало ли что? Грязью забрызгает или за острый гвоздик зацепится — и привет. Камуфляж ещё есть, а парадный китель — он один.

К его появлению, стол был накрыт, самовар готов. Едва заслышав шаги по лестнице, дед Иван, старательно дыша в сторону, принялся наполнять хозяйскую чашку чаем. Выглядел он, надо сказать, неважно. Примерно так же, как и Черняховский. При этом оба опасливо поглядывали на бабку Аглаю. Та, в свою очередь, поглядывала на дедов, но с явной угрозой: мол, только дайте мне повод. И, словно невзначай, поглаживала любимую скалку.

Особо рассиживаться было некогда. Егерь быстро выпил чаю с пирогами, уложил в баул приготовленный бабкой Аглаей пакет с дорожной снедью, пожал руки дедам, обнял бабку. Немного неловкая ситуация возникла со Званой: всё же молодая женщина, а то и вовсе девица. Но та разрешила затруднения Терентьева самостоятельно: шагнула вперёд и обняла Ивана сама, хотя ему пришлось для этого пригнуться, а ей — подняться на цыпочки.

Пикапчик уже стоял у крыльца. Едва Иван открыл дверь, как внутрь тут же прыгнул Байкал. Растянулся на заднем сиденье, словно бы так и положено.

— Проводить захотел? — спросил егерь пса.

Тот в ответ замахал хвостом.

— Ну что ж, проводи. Только не убегай далеко, чтобы Некрасу тебя искать не пришлось. Как он в обратную дорогу соберётся, так и ты чтобы рядом был. Договорились?

Байкал утвердительно гавкнул.

— Ну и ладно. Поехали!

Дед Иван прохромал к воротам, не позволив Некрасу отобрать у него обязанности привратника. И тут оказалось, что на дороге перед усадьбой собрались почти что все терентьевские мужики. При виде пикапчика собравшиеся разом поснимали шапки и принялись творить знак Спасителя. Иван хмуро глянул на тёзку:

— Признавайся! Что вы с Черняховским вчера людям наплели?

Тот притворился ветошью и скользнул за машину, уступая место делегатам из народа. От посланников густо несло перегаром.

— Иван Силантьевич, ты деда не ругай, — пробасил здоровенный мужичина с густой окладистой бородой. — Если даже половина от его слов правда, то спасибо тебе от всей Терентьевки. Мы вот и пришли спозаранку, чтобы отъезд твой не пропустить, благодарность на потом не откладывать. Хранится у нас вещица одна. Вроде как принадлежала она ещё пра-пра-прадеду нынешнего князя. Тот с монстрами знатно бился, покуда однажды не пересилили его твари. Вот от него и осталось. Может, тебе сгодится. Сам пользовать не станешь, так нынешнему князю поднесёшь. Тот, поди, оценит подарок.

Говоривший отошел в сторонку, уступая место двум другим. Те, пожиже комплекцией, с натугой подняли старый на вид, окованный железом сундучок и подали Терентьеву. Иван мучить болезных не стал. Ухватил подарок за кольцо в крышке, да с некоторым усилием кинул в пикапчик. Подарок аккуратно встал на полик у заднего сиденья.

Делегаты, все трое, уважительно переглянулись меж собой.

— И верно, — одобрил главный переговорщик. — Ты, Иван Силантьевич, после, в поезде погляди. Так, чтобы свидетелей поблизости не было. Мы с мужиками гадали, что это за штука, да придумать ничего не смогли. А ты, может, и разберёшься. Или в Академии вызнаешь.

— А на что хоть похожа ваша штуковина? — заинтересовался Иван. — Ни в жисть не поверю, что вы хоть одним глазком не заглянули в сундук.

Ну-у-у… — протянул главный, — мы пытались. И так, и сяк, все ключи в деревне перепробовали, чуть отмычки не сломали. Даже кузнец не смог взломать.

Терентьев усмехнулся: что-то полезное, но что — неизвестно, и самим использовать не выйдет. А потому, раз выдался случай, надо задарить благодетелю — пусть тоже помается.

— Что ж, спасибо, мужички. Надеюсь, пригодится штуковина. А теперь мне пора ехать. Поезд, чай, ждать не станет.

Ну, дай Спаситель тебе здоровья, Иван Силантьевич, — прогудел староста. — Пускай дорога тебе скатертью ляжет. По весне ждать будем тебя всей деревней, да с нетерпением.

«Ага: узнать, что же в сундуке было», — с ехидством подумал Иван и сел в машину. Мужики расступились, давая пикапчику дорогу. А потом по знаку главного вновь сотворили знак Спасителя и поясно поклонились.

Перрон, как и на любом вокзале, место суетливое. Туда-сюда шастает народ, катят свои тележки носильщики, сурово поглядывают вокруг младшие чины Разбойного приказа. Стараясь избежать их внимания, тенями скользят подозрительные личности, на секунду задерживаясь неподалёку от граждан, неважно, встречающих или отъезжающих.

В билетах против номера вагона стояла цифра «2». Некрас прикинул, где остановится вагон, и вся троица остановилась примерно против этого места, поставив багаж — сундучок и армейский баул — на площадку перрона. Лом Иван из рук выпустить не решился и просто оперся на него, как на посох.

— О чём грустишь, хозяин? — Спросил вдруг Некрас.

Иван и в самом деле ни с того, ни с сего вдруг запечалился. Что там будет в столице? Как-то примут его зазнаистые недоросли? Не придётся ли тратить время на глупые подростковые игрища вместо учёбы?

Некрас объяснил грусть-печаль егеря по-своему.

— Два нападения было. Мы со Званой, потом Филька Печенег. Еще одно будет — и всё. Гильдия от заказа откажется и деньги заказчику вернёт.

— А если третья попытка удастся? — спросил Иван.

— Не удастся, — помотал головой слуга. — Не выйдет у них. Против настоящего ведуна кишка слаба.

Некрас, похоже, истово верил в то, о чём говорил. И Терентьев, хотя прежде и не думал об этом, согласился: и впрямь, не потянет гильдия против него. Мысли его приняли иное направление: егерь, вдруг сообразил, что не знает, чем будет заниматься в дороге. Обычно, насколько ему было известно, пассажиры ели, пили, играли в карты, вели бесконечные беседы ни о чём и читали газеты.

Насчёт карт и бесед — это нынче не выйдет. Иван откупил себе двухместное купе и намеревался провести в нём большую часть пути. Сутки кушать — это можно, Аглаиной снеди, пожалуй, хватит. Но какой колобок сойдёт с поезда в столице — страшно подумать. А вот читать… Иван спохватился, что за всё время так и не прочёл ни одной газеты, хотя думал об этом. Просто не было времени не то, чтобы читать, но даже просто эти газеты купить. Что ж, настало время исправить упущение.

Некрас, как и полагается слуге, отправился добывать свежую прессу. А Иван, окончательно успокоившись, загляделся на изящное здание вокзала.

Тут какой-то шнырёк подкатился тихой сапой и попытался умыкнуть. Всё, до чего доберутся загребущие ручки. И только он ухватил за кольцо на крышке сундука, только попытался сдёрнуть с чужим добром, как невесть где прятавшийся Байкал осторожно прихватил воришку за штаны на самом выдающемся месте и, не разжимая зубов тихонько сказал:

— Р-р-р-р!

Шнырь оглянулся, насколько позволяли штаны и встретился нос к носу с кобелем, который запросто мог одним движением перекусить ему не только руки, но и ноги. Он выпустил из рук иваново добро и с криком «А-а-а-а»! рванул куда подальше. Только треснула ткань штанов. Крепкая ткань, наподобие грубой джинсы.

— Р-р-р-р? — удивился Байкал.

Мол, какого беса ты дёргаешься? Ясно же, что сбежать не выйдет.

На шум обернулись ближайшие стражи Разбойного приказа. Один из них, недовольный тем, что его потревожили, направился к Терентьеву. Видя это, шнырь рванулся ещё отчаянней и вырвался таки. Кинулся с воплями наутёк, сверкая голым филеем. А Байкал выплюнул на перрон мокрую тряпку и вновь спрятался.

— Что происходит? — спросил страж у подозрительного типа в камуфляже с палкой, сундуком и армейским баулом.

— Да вот, предотвращена попытка кражи, — кивнул Терентьев на мелькающее где-то вдали белое пятно.

— Пр-редъявите документики! — рыкнул страж, гордый своим умением рыкать и правом требовать документы.

Иван потянулся было привычным жестом к нагрудному карману, но тут подбежал Некрас, держа в руках немалую кипу бумаги:

— Вот, всё купил, что было. Кроме дамских журналов, разумеется.

— Кто таков? — ещё более грозно рыкнул страж.

— Некрас Полуянов, — ответил тот, убирая покупки в баул. — Слуга помещика Терентьева.

Тут страж что-то сообразил:

— А вы, стало быть, помещик Терентьев? — учтиво задал он вопрос Ивану.

О Терентьеве страж был наслышан. Судьба Афанасия Репилова, бывшего стража Разбойного приказа, была у всех на слуху.

— В таком случае, не имею претензий. Приятного путешествия, господин Терентьев.

Тут станционный смотритель затрезвонил в надраенный до цвета орихалка латунный колокол, раздалось громкое пыхтение и на первый путь, к самому перрону, принялся вползать поезд. Состав тащил — Иван сперва не поверил глазам — самый настоящий паровоз. Только позади него сразу начинались вагоны, и не было ни тендера, ни густого черного дыма из трубы. Над паровозной тушей, покрытой красным лаком, вилась едва заметная струйка пара, и больше ничего.

Вагоны тоже были раскрашены в разные цвета, в зависимости от класса. Иван экономить не стал, взял самые лучшие места. И сейчас, подхватив барахлишко, дожидался остановки шикарного, крашенного в глубокий синий цвет, с ярко выделяющимися желтым деревом оконными рамами.

Проводник в синем, под цвет вагона, кителе, с надраенными до невозможного блеска позолоченными пуговицами, вышел на перрон. Увидев будущего пассажира, он грозно сдвинул брови к переносице, готовясь дать отпор, но, к его удивлению, билеты были в порядке.

— Васька! — крикнул он куда-то в глубину вагона.

Оттуда высунулся молодой напарник в точно такой же форме.

— Проводи его благородие до купе.

Иван быстро попрощался с Некрасом, с Байкалом и, подхватив свои вещички, зашел в вагон. Купе у него было первое по счёту, рядом с каморкой проводника. Прочие купе оставались пустыми. Об этом красноречиво свидетельствовал ряд раскрытых настежь дверей. Помощник Васька отработанным жестом пригласил Терентьева располагаться и посторонился, давая пассажиру со всем багажом пройти внутрь.

Иван бросил на столик перед окном пачку газет, убрал остальной багаж в рундук под сиденьем и уселся на мягкий диван в ожидании отправления и проверки билетов. Ехать предстояло чуть более суток. То есть, на другой день, с утра пораньше, Иван должен оказаться в столице. А там понесётся время вскачь: Академия, учёба, учёба и еще раз учёба. Всё, как завещал незабвенный Владимир Ильич, которого здесь, в этом мире — к добру ли, к худу ли — никогда не было.

С площадки вагона донесся шум, раздались голоса, и спустя минуту в купе к Терентьеву уверенным шагом вошла молодая хорошо одетая женщина. Следом за ней проводник — тот самый, которому так не понравился Иван, тащил огромный чемодан, в который запросто можно было спрятать женщину целиком.

— В чём дело? — недовольно поинтересовался Терентьев у проводника, напрочь проигнорировав женщину. — В вагоне что, недостаточно пустых купе?

— Я поеду здесь, — уверенно заявила женщина, оскорблённая невниманием. — Вы ведь не будете против попутчицы?

— Буду, — неприязненно заявил Иван. — Если у вас не хватает денег на билет в первый класс, езжайте в третьем.

И, вновь повернувшись к растерявшемуся проводнику, потребовал:

— Уберите из моего купе эту шалаву, иначе я выставлю её лично. А о вашем самоуправстве доложу начальнику поезда.

— Сударыня! — забормотал заметно побледневший проводник, — позвольте проводить вас в соседнее купе.

— Ни за что! — решительно заявила сударыня, решившая во что бы то ни стало настоять на своём. — Я намерена ехать здесь.

Иван вздохнул и поднялся с места, отчего решительность дамы несколько ослабела. Он твёрдо был намерен путешествовать в одиночку, а подобная настойчивость могла свидетельствовать либо онизкой социальной ответственности женщины, либо о её стремлении поживиться за чужой счёт. Ему претило и то, и другое. Егерь подошел к нахальной особе вплотную и приказал жестко и безапелляционно:

— Убирайтесь. У вас на это есть пять секунд. Иначе я выброшу вас лично, ничуть не заботясь о сохранности вашего туалета, физическом и моральном ущербе.

Самозваная попутчица даже не пошевелилась.

Терентьев ещё раз вздохнул, ухватил даму за шиворот дорогого пальто, как нашкодившего щенка, одним движением поднял и понёс к выходу из вагона. Вынося, огляделся — не позабыла ли чего. Увидел на диване то ли пудреницу, то ли дорожное зеркальце, подхватил на ходу и сунул даме в карман.

Нахальная пассажирка от неожиданности и возмущения потеряла дар речи. Даже не подумала сопротивляться: брыкаться, кричать, цепляться за двери. Просто болталась беспомощной куклой в лапище несостоявшегося попутчика.

На площадке вагона Иван поставил даму перед ступеньками, предложив простой выбор:

— Спускайся сама, или я тебя просто выброшу на перрон.

Дама сразу поверила: выбросит. И, метнув ненавидящий взгляд в неблагодарного солдафона, ощипанная, но непобеждённая, с достоинством королевы сошла по крутой лесенке. Через секунду рядом с ней грохнулся чемодан. К счастью, замки выдержали, и никто не увидел его содержимого.

Иван повернулся, чтобы уйти в своё купе и наткнулся на проводника. Тот явно не знал, как поступить.

— Еще одна подстава, и твоя карьера закончится, — предупредил егерь.

Проводник испуганно закивал.

— Как тронемся, принесёшь мне чаю с сахаром. Выпечки не надо.

Терентьев удалился, а проводник многозначительно переглянулся с молодым напарником: вот, мол, как бывает. А в следующую секунду, малость оправившись от испуга, напустился на молодого:

— Что стоишь? Кочегарь титан! Его благородие чаю потребовал.

В том, что здоровенный парень в простом армейском камуфляже является «благородием», проводник теперь нисколько не сомневался. Кто бы ещё решился столь быстро и жестко выставить такую непростую дамочку! Он машинально пощупал карман кителя, в котором лежал полученный от дамы червонец. Похоже, возвращать его не придётся, и сознание этого грело душу проводника.

Лизавета Огонёк была в ярости. В груди её бушевало настоящее пламя. Никто, никто ещё не позволял обращаться с ней как с уличной девкой. А этот солдафон… Ничего, она всё равно выполнит заказ.

Бросив на перроне ненужный чемодан с кирпичами, Лизка прошла на край перрона. Встала чуть подальше, чтобы вспышка не зацепила её саму, и принялась ждать.

Станционный смотритель дзинькнул в свой колокол. Паровоз пыхнул, состав громыхнул буферами, большие красные колёса с белой каймой медленно закрутились, и вереница вагонов поползла в сторону Волкова.

Вот проплыл мимо паровоз. В окне паровозной будки торчало важное усатое лицо машиниста. Вот потянулись вагоны. Первый, с проводником на площадке вагона. Второй…

В руке Лизаветы возникла небольшая коробочка с кнопкой… Рисуясь перед собой, она направила руку с коробочкой в сторону состава, желая лично видеть, как мерзкий тип бесследно исчезнет во вспышке пламени.

Вот он, глядит в окно! Глаза их встретились. Она нажала на кнопку. В кармане пальто заполыхал вулкан, а в следующую секунду Лизавета Огонёк скрылась в облаке огня.

Когда пламя опало, на перроне остались лишь изящные женские ботиночки, опаленный ридикюль и маленькая коробочка с кнопкой.