Пасечник

Глава 1

Помещик Александр Николаевич Федюнин стоял у карты, на которой во всех подробностях изображены были его владения. За последние два года они значительно увеличились в размерах. Но совершенству, как известно, пределов нет. Сейчас земли Федюнина напоминали уродливую подкову, упирающуюся рогами в речку с неблагозвучным названием Пестряковка.

Пестряковка, собственно, и образовывала пресловутую подкову, отделяя федюнинские территории от вотчины помещиков Терентьевых. Вроде, и не так уж велика та вотчина, двести квадратных километров леса. Но перейди она к Федюнину, была бы у него не подкова, а вполне благообразный, хоть и кривоватый, эллипс. Над этой задачей и работал помещик последние два года. С того самого момента, как Ивашку, старшего и единственного отпрыска Терентьевых, забрали на государеву службу. И не без участия Федюнина определили туда, где легче лёгкого свернуть себе шею.

За два года Александр Николаевич неусыпными трудами на благо себе любимому свёл в могилу и самого помещика, и супругу его. Но сопляк умудрился выжить, вернулся и, узнав о смерти родителей, ожидаемо возмутился. Собрался права качать, жалобы подавать. Конечно, ничего бы он не добился, но мог привлечь ненужное внимание властей. И потому Федюнин вновь принялся за труды. Пусть и не совсем праведные, но для себя, для рода, для детушек малых на что только не пойдёшь! А теперь помещик с минуты на минуту ждал доклада от проверенного и потому доверенного человечка о том, что меньшого Терентьева на этом свете больше нет.

По коридору прогремели шаги, раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул Федюнин.

В кабинет чётко, почти по-военному, вступил тот самый человечек, личный секретарь помещика Савва Игнатьевич Передолов. В ответ на вопрошающий взгляд хозяина, доложился:

— Дело сделано, Александр Николаевич.

Федюнин грозно сдвинул брови, суровым голосом переспросил:

— Точно? Без осечек?

Передолов, знающий хозяина как облупленного, вытянулся, выпятил грудь, чуть прищёлкнул каблуками, про себя обматерил помещика, обозвал идиотом и гаркнул:

— С гарантией, Александр Николаевич. Я то место посетил, следов никаких не осталось. Артефакт сработал как надо. Все, что ещё оставалось, прахом пошло. Пара гнилых развалюх — вот и всё хозяйство. И, главное, — тут Передолов сделал многозначительную паузу, — маячок замолчал.

Федюнин внешне смягчился:

— Ну и хорошо, ну и ладненько. Завтра у нас что, суббота? Тогда через два дня, в понедельник отправляй в столицу прошение о передаче оставшихся без управления земель в мою собственность. Ну, ступай.

— Слушаюсь! — отчеканил секретарь и направился к выходу.

Не успел Передолов скрыться за дверью, как в кабинет вломилась супруга, Александра Николаевна. Взял её Федюнин не только за сомнительную красу, не слишком великое приданое и не самый древний род, но и за имя. Нравилось ему это сочетание: Александр Николаевич и Александра Николаевна. Впрочем, супруга оказалась далеко не дурой, а в области пакостей да интриг мужу своему могла дать немалую фору. За это Федюнин прощал ей все прочие недостатки: жадность, сварливость и полное отсутствие чувства такта.

— Ну что? — спросила она, не успев переступить порог. — Получилось?

— Получилось, получилось, — успокоил супругу Федюнин. — Со следующей недели начну хлопотать о передаче бесхозных земель под управление. Шажочек за шажочком, а там и титул не за горами.

— Ах, — прижала помещица пухлые руки к дебелой груди. — скорей бы. Дорогой, как ты думаешь, мне пойдёт графская корона? Или княжеская всё же лучше?

— Дорогая, — фальшиво улыбнулся Александр Николаевич, — тебе всё к лицу.

Александра Николаевна подскочила к карте, хозяйским взглядом оценила новые границы владений, измерила пальцами расстояние. Новое приобретение не только выправляло очертания вотчины и значительно увеличивало доходы. Оно ещё и приближало федюнинские земли к местной аномалии.

— Совсем недалеко от Сергеевской хтони, — удовлетворённо заметила супруга. — Несколько километров осталось. Вот посмотри, дорогой, здесь земли Повилихиных. Там весь род — старая бабка да её внучка. Если всё правильно сделать, мы приблизимся к разлому вплотную.

— Разумеется, — кивнул Федюнин, — мы с тобой об этом говорили. Сделаем, но не сразу. Сперва требуется закончить с Терентьевским лесом, а потом пару месяцев подождать. Нельзя привлекать внимание слишком частым расширением.

— Ты совершенно прав, дорогой, — не стала спорить помещица. — Мы так и поступим.

Александра Николаевна прекрасно всё это знала. Более того, последовательность захвата земель была меж супругами не однажды обговорена. Еще несколько манипуляций вроде той, что была проделана с Терентьевыми, и эта аномалия сперва подступит вплотную, а потом станет собственностью Федюниных. И тогда уже доходы пойдут совсем иные, а столь вожделенная графская корона превратится в реальность.

Очнулся егерь всё от того же мерзкого смрада. Следующее, что он ощутил — это мокрый горячий язык, елозящий по лицу. Это что, Потапыч решил вылизать ужин прежде, чем подкрепиться? Но нет, больно лёгкое дыхание, никак не медвежье.

Несмотря на все усилия, глаза открыть не получалось. Веки словно склеились, слиплись, и подниматься не собирались. Язык прошелся по ним раз, другой, третий. Зверь тоненько заскулил, переступил с лапы на лапу, еще пару раз лизнул. Иван поднял правую руку, удивляясь тому, что в принципе может это сделать, ощупал обслюнявленное лицо. Пальцами разлепил веки, пару раз моргнул. Теперь глаза исправно закрывались и вновь открывались.

В щеку ткнулся мокрый нос, и снова пошел в ход язык. Левой рукой Иван не глядя отмахнулся. Нащупал густую мягкую шерсть, точно не медвежью. Попытался сфокусировать зрение, но ничего кроме серого, затянутого дымкой, неба не увидел.

Тело не болело. Совсем. И даже более-менее слушалось. Но мышцы казались чужими, затёкшими, словно бы он пролежал неподвижно не меньше недели. Руки, едва егерь ими пошевелил, одновременно как будто пронзили миллионы иголочек. Ощущение, знакомое каждому: восстанавливается кровообращение. Но не в пальце, не в предплечье, а в двух руках одновременно! Впрочем, это были ещё цветочки. Когда Иван попытался приподняться и сесть, те самые иголочки вонзились буквально во всё тело, начиная от затылка и заканчивая кончиками пальцев ног. Безжалостные иголочки впивались во все потроха: в лёгкие, в печёнки, в желудок и прочий ливер. Даже мужская гордость не избежала суровой участи. Терентьев не выдержал и застонал, благо форсить было не перед кем.

К счастью, длилась пытка недолго, всего лишь несколько секунд, а потом всё наладилось: Иван сперва сел, а потом, едва прошло головокружение, поднялся на ноги, опершись о какую-то подвернувшуюся под руку деревяшку. Рядом раздался могучий радостный гав. Егерь опустил голову: вокруг него, изо всех сил виляя хвостом, скакал здоровенный мохнатый пёс.

Терентьев такой породы не знал. У него самого лаечка была, редкая умница, но и хитрюга не менее редкая. Этого же кобеля, больше смахивающего на кавказца, Иван в жизни не видел. Но, с другой стороны, пёс явно признаёт его хозяином. Ишь, как радуется! Ну а с собакой всяко лучше, чем без неё. Только вот как его звать? На какое имя кобелёк отзовётся? Егерь опустил руку, и пёс тут же подскочил, подставляя лохматую башку под хозяйскую ласку.

Иван погладил собаку раз, другой, потом нащупал в густой шерсти ошейник. Подтянул кабыздоха поближе, отпихнул слюнявую морду, норовящую в очередной раз пройтись по лицу языком, и принялся изучать собачий «документ». На крепком ошейнике толстой кожи с железными бляхами значилось вполне понятными буквами на русском языке: Байкал.

— Байкал, значит, — задумчиво произнёс Терентьев.

— Гав! — подтвердил пёс и уселся у ног хозяина, вдохновенно молотя хвостом по земле.

А егерь Иван Терентьев распрямился во весь свой немаленький рост и принялся, наконец, оглядываться по сторонам.

Жизнь началась у Ивана просто и понятно, как у всех: роддом, ясли, детсад, школа, армия. Из-за роста и природной силы его направили отдавать долг стране в войска дяди Васи. Вернулся он через два года здоровенным широкоплечим бугаём, грозой шпаны и предметом тайных девичьих грёз. Ну а после судьба помотала парня, покидала и оставила егерем в одном из сибирских лесничеств. За двадцать лет от дембеля до встречи с медведем случалось плохое, случалось и хорошее. Терентьев повидал людей, хороших, плохих и никаких, научился работать руками и мало-мало кумекать головой. Главный закон жизни — возможно всё. Закон этот Ваня Терентьев досконально изучил на собственной шкуре. А изучив, сделал для себя логичный вывод: раз возможно всё, значит, удивляться ничему не надо. Вот и осматривался недавний егерь с интересом, с некоторым недоумением, но без удивления.

Начал с себя. Ощупал, докуда дотянулся, осмотрел доступные взгляду части тела и решил: здесь ничего не переменилось. Руки-ноги те же самые, хвост с рогами не вырос, силы не убавилось. А то почитывал Иван прошлой зимой оставленные кем-то из гостей книжицы: мол, окочурившиеся в одном мире непременно попадают в тела тупых задохликов, померших по собственной дурости. Наврали, выходит, писатели-то.

Одет Терентьев был в своё любимое камуфло с «лесным» зеленовато-коричневым рисунком. В расстегнутом вороте тельняшечьи полоски, на ногах — берцы. В боковых карманах штанов нашлись початая пачка сигарет и зажигалка. Иван проверил: зажигалка работает, зажигается. А сигареты было выкинул, поскольку табак не употреблял, но после передумал и подобрал: мало ли — зелень опрыскать против тли, собачек со следа сбить. Прежде он покуривал, но после того, как в егеря пошел, бросил и после ни разу не пожалел. В лесу табачный дым издалека чуется. Ни к зверю с таким запахом не подобраться, ни самому других людей учуять. Эта пачка сигарет убеждала лучше всего: куда-то он после встречи с медведем попал, прямо, как в тех романчиках. А в нагрудном кармане кителя обнаружилась затёртая книжица в дерматиновой обложке с оттиснутой чёрным на сером фоне надписью: «Удостоверение личности». В ней честь по чести значилось: Терентьев Иван Силантьевич. И дата рождения верная. И фото правильное, двадцатилетней давности. Только сама книжица совсем другая, безо всяких орлов.

В удостоверение вложена была свернутая вчетверо бумага. В заголовке значилось: «Справка об участии в боевых действиях». Ниже перечислялись какие-то неизвестные места, в которых эти действия происходили. А в самом низу, в отдельной графе, неизвестный писарь аккуратно, каллиграфическим почерком отметил, что Терентьев Иван Силантьевич комиссован из рядов вооруженных сил по причине контузии.

Контузия, значит! Хороший отмаз на любой случай. И потерю памяти сюда списать можно, и повышенную агрессию, если до неё дело дойдёт. Егерь бережно свернул особо ценный листок, вложил меж страниц удостоверения личности, засунул книжку обратно в карман и повел взглядом по окрестностям.

Кабыздох был уже осмотрен ранее, признан к употреблению годным и в хозяйстве полезным, так что Терентьев не стал отвлекаться на ближнее окружение, и сразу перешел к стратегическому обзору.

Находился он в центре обширной поляны посреди густого сумрачного леса. Вокруг, куда ни кинь глаз, виднелись лишь разруха, да запустение. Непорядок. Некогда постройки были обнесены изгородью, но сейчас прясла сгнили и упали, а столбики покосились. На обозначенной оградочными столбиками территории наблюдались некие строения, в которых можно было узнать баню, сарай и стайку для мелкой живности. Был ещё и дом. То есть, домик: сруб на два окна, да пристроенные сбоку сени. Халтурно пристроеные, надо сказать. Такому строителю руки бы пообрывать и к заднице приделать, ибо там им самое место.

Состояние всех построек было плачевным. Крыши провалились, зауголья у бани выгнили и выпали наружу, окна домика хлопали на ветру пустыми, без стёкол, створками. У стайки одна из стен и вовсе раскатилась, а стропила осели на одну сторону и держались не иначе, как чудом. Одним словом, разор и поругание.

Лежал Иван, покуда в беспамятстве был, у колоды. Той, на которой дрова колют. И колун в неё воткнут был. Только некогда справный инструмент успел основательно покрыться ржавчиной, а топорище и вовсе сгнило едва не в труху. Рядом кучей валялись наколотые, но не убранные в поленницу дрова. Но кололи их не сейчас, а, судя по виду, по меньшей мере полгода назад.

На земле рядом с колодой обнаружилась камуфляжная кепочка армейского образца. Егерь кепочку подобрал, отряхнул и привычным движением водрузил на полагающееся ей место. Хлопнул крепкой широкой ладонью по топорищу колуна. Как и ожидалось, от удара оно рассыпалось в щепки. Иван хлопнул ещё раз, по обуху. Ржавое железо нехотя поддалось с третьего удара. Со скрипом, оставляя на верхнем спиле колоды ржавую труху, колун высвободился из деревянного плена. Егерь смахнул на землю сор и уселся сам. Прежде, чем начать что-нибудь делать, требовалось составить хоть какой-нибудь план.

Проблем с ночёвкой Терентьев не видел. Ночами ещё не настолько холодно, чтобы замёрзнуть. Навесик, лапник, костёрчик, Байкала в ноги — вот и ночлег. С едой тоже на ближайшее время проблем не будет: грибной сезон в разгаре. Конечно, особой пользы от грибов нет, но горячая сытость в брюхе лучше, чем холодный вакуум. На мелкого зверя можно ловушки насторожить, а найдётся рядом речка — морду поставить, рыбы наловить. Знающему человеку в лесу трудно остаться голодным. Главный вопрос — инструмент. Колуном дом не построишь. Получается, надо идти, глядеть развалины да искать в них то, что ещё может сгодиться в дело. Иван поднялся и отправился в обход своего нового хозяйства.

Первой на пути оказалась баня. Заходить в неё егерь побоялся. Того и гляди, развалится и придавит брёвнышком. Но на полочке в предбаннике лежало мыло. Нетронутое, запаянное в заводскую пластиковую упаковку. Иван дотянулся, добыл полезную вещь. Действительно, мыло. Яичное. И выглядит так, будто вчера положено, разве что сверху трухой чуток присыпано. А вот ковшик, виднеющийся у разваленной печки, будто бы лет десять в земле пролежал: остались от него ручка, да верхний ободок. Шайка, освободившись от железных обечаек, распалась на клёпки. Но досочки были, видать, резаны из дуба: всеобщий тлен их не коснулся.

Сарайка дала две горсти древесной трухи да горсть ржавчины. Судя по немногим оставшимся кусочкам железа, это были лопаты да вилы. А вот кувалда и лом вконец изоржаветь не успели.

В стайке кроме засохшего навоза ожидаемо ничего не нашлось, а вот дом сохранился получше. Ну да, крыша прохудилась. Ну стёкла вылетели, ну печка трещинами пошла, ну два нижних венца требуют замены. Зато пол на месте, потолок уцелел, в сенях, в пластиковом ящике из-под мороженого, практически целый плотницкий топор нашелся, лишь пятка лезвия сколота и топорища нет. Видать, хозяин купил новый, а старый кинул в ящик. Теперь из бревна, куда новый топор был воткнут, торчал обглоданный ржой огрызок. На земле, под этим местом, валялась оранжевая пластиковая рукоять. А старый, сделанный из хорошего металла, вот он, целёхонек. Разве что лезвие потускнело да рыжеватой пылью покрылось. Настроение у Ивана враз улучшилось. Топорище он сладит, а с таким топором и дом поправить можно, и новую баньку срубить.

На месте буфета осталась лишь труха с осколками стёкол, но посуда, по большей части, уцелела. Стояла аккуратненько на выцветшей клеёнке с цветочками. Там, где некогда стоял комод, помимо деревянной и тряпичной трухи, нашлись части кошелька и несколько потемневших монет. Мелочь, и двух рублей не будет. Видимо, купюры тоже прахом пошли. Но теперь очевидно, что деньги хождение имеют. И, значит, их можно добыть.

За домом обнаружилось ещё кое-что: колодец и полдюжины ульев. Сруб и ворот колодца погнили, хорошо ещё вниз не обрушились. Деревянное ведро, как и шайка в бане, рассыпалось клёпками. Починить проще простого: набить обручи, с пару дней в воде подержать, чтобы клёпки разбухли да хорошенько сплотились, и можно пользоваться. С ульями вот посложнее вышло: пять штук такие же, как и всё здесь, полусгнившие, полуразвалившиеся, а один — как новый. Даже синяя краска на стенках не облупилась. Из летка то и дело вылетали пчёлы. Другие, напротив, садились на леток и заползали внутрь улья. Увиденное было полезным, любопытным и наталкивало на интересные мысли и параллели. Но мысли можно подумать и в сумерках, у костерка. А сейчас нужно дело делать! Например, пробежаться по лесу и набрать грибов.