Пасечник

Глава 16

Лезть на рожон очертя голову Терентьев не собирался. Тихонько, плавно, неспешно определил он безопасные для себя границы вокруг могил. А потом чуть двинул вперёд нематериальный «датчик».

Касание было лёгким, в первое мгновение лишь едва ощутимым. Но то, что находилось под не улежавшейся ещё, не затянувшейся дёрном землёй, ждало именно этого момента. Нечто злобное, хищное, рванулось по едва установившейся ниточке душевной связи, стремясь подчинять, разрушать, уничтожать всё, что есть в мире живого.

Иван внутренне упёрся, сопротивляясь вторжению, и тут же прячущийся у него в груди огонёк превратился в ревущую огненную стену, вставшую на пути врага. Обжег, заставил отпрянуть, но тот отступил лишь на миг, и с новой силой атаковал, пытаясь если не пробить, то продавить защиту. В лицо егерю яростно ударил ветер, и трудно было понять: происходит ли это в реальности, или только в воображаемом пространстве, где закипела схватка.

Воздух заполнился тяжелым, удушливым запахом гари. Стало трудно дышать, лёгкие отчаянно напрягались, чтобы сделать очередной вдох. Следом навалился отвратительный смрад разложения, Терентьев хорошо помнил этот запах. Запах войны, запах смерти. Так смердит неделю пролежавший под жарким южным солнцем труп. Запах принёс за собой воспоминания о войне, о погибших друзьях. А следом в душе поднялся гнев. Бывший десантник мириться с подобным не желал.

Левая ладонь уперлась в огненный щит, не давая ему просесть, податься назад, и сама начала окутываться пламенем. Этот огонь вёл себя словно живой. Послушный, как хорошо обученный пёс, чуткий к малейшему желанию хозяина, он не обжигал кожу, а лишь согревал и защищал. Полыхнул и правый кулак, готовый нанести удар по врагу. Только где он, этот враг? Не бить же, в самом деле, воздух! Сейчас не тот момент, чтобы вести бой с тенью.

Терентьев, до предела напрягая чутьё, ощупывал, обшаривал пространство за щитом. И, наконец, обнаружил, различил в мутной полутьме отвратительную, уродливую морду. Не бывало такой в природе, он это знал точно. Ни у одной животины, сколь угодно хищной, не имелось такой хари. Не требовалось мирозданию существо, весь смысл жизни которого сводился к тому, чтобы хватать, терзать, убивать, раздирать и пожирать.

Оно было настолько чуждо, настолько враждебно этому миру, что у Ивана не оставалось иных желаний, кроме как вмазать от души по этой смердящей тленом твари. Смять, раздробить, уничтожить, чтобы и следа не осталось. Только кулак достать до неё никак не мог, не хватало длины руки. Вот бы камень какой, а лучше — гранату. И едва егерь так подумал, как обнаружил в руке обычную сосновую шишку. Крупную, увесистую, не успевшую раскрыться, наполненную сотнями семян. Шишка тут же занялась тем самым живым пламенем, и дальше Иван медлить не стал. Метнул свой снаряд прямо в скалящуюся сотнями зубов пасть.

Монстр взвыл, поперхнувшись огнём. Чешуйки щишки разом раскрылись. Крошечные семена, подхваченные ветром, закружились вокруг чудовища, горя и не сгорая, пронзая оболочку твари, прорастая сквозь неё ростками пламени, рассыпаясь пеплом и тут же заменяясь другими.

Давление на щит убавилось.

— Ага, не нравится! — зло ухмыльнулся Ведун.

Протянул руку в сторону и, дождавшись, когда ветер вложит в неё очередной снаряд, швырнул в чудовище вторую шишку.

А потом вытянул правую руку вперёд, собрав пальцы в щепоть, и, словно из автомата, в два приёма отправил вперёд еще с десяток горящих шишек, перечёркивая очередями крест-накрест маячащую перед ним жуткую морду.

Тварь завизжала, заметалась, стараясь уклониться от летящих в неё снарядов. Атаковать она больше не пыталась, и щит за ненадобностью истаял сам собой. А Иван, даже не пытаясь понять, как это у него получается, повинуясь не то инстинкту, не то ведунскому тайному знанию сложил вместе запястья, раскрыв ладони наподобие чаши, и выдал по монстру струю огненных семян, дотла дожигая оставшуюся от Аномалии скверну. Напоследок егеря оглушил вопль подыхающей гадины. Раздался тонкий высокий звук, словно бы где-то лопнула струна, и всё закончилось.

Исчез удушливый ветер, пропала отвратительная вонь. Погас истекающий из ладоней огненный поток. Зато появилось знание: он победил. Оттуда, из серой мглы, где ещё недавно бесновался невесть откуда взявшийся монстр, появились две серебристые тени. Они скользнули к Ивану, легко коснулись его и мгновение спустя стремительно унеслись куда-то вверх.

Огонёк в груди вновь стал малюсеньким. Кажется, даже меньше, чем в самом начале. Видимо, Терентьев потратил на схватку чересчур много сил. Ну да ничего. Набрался он этих сил один раз, наберётся и другой. Зато тварь одолел. Теперь и эти две могилы ощущались спокойными, как и должно быть на кладбище.

— Иван Силантьевич, — осторожно позвал его чей-то голос.

Терентьев открыл глаза. Рядом стоял дед Иван.

— Все ли в порядке? — поинтересовался он.

Егерь на всякий случай послушал себя, подвигал руками, покрутил головой.

— Кажись, всё. А в чём дело?

— Да как же! — с надрывом возопил старик. — Сам погляди, что кругом творится.

Иван огляделся. Скамейка, на которой он сидел и метров пять в округе оставались нетронутыми. Зато вся остальная территория была завалена кучами опавшей листвы, сломанными ветками, небольшими камнями. Ветви деревьев на окраине кладбища выглядели так, словно их основательно пожевали. Но все могилы до единой оставались нетронутыми. Даже крест ни один не покосился.

— Как ты сел на лавку-то, — принялся торопливо рассказывать дед Иван, — так и занялось. Стемнело враз, ветрище поднялся, да вокруг тебя принялся мусор всякий кружить. Я меж могил схоронился, чтобы так же вот, как те палки по ветру не улететь, так и пролежал, покуда ветер не унялся. На ноги встал, гляжу — а ты как сидел, так и сидишь, словно и не заметил ничего. Вот я и решил тебя побеспокоить: мало ли что случилось. Меня ж за тебя Аглая со свету сживёт!

— Не сживёт, — утешил его Терентьев. — Сам видишь, ничего со мной не произошло. Скажи лучше: есть ли в деревне хотя бы часовенка?

Часовня нашлась тут же, на кладбище. Крошечная, вдесятером в ней было бы уже тесно. Но вот беда: заперта. И крепкие ворота в окружавшем её высоком заборе тоже были закрыты. Иван чувствовал: кто-то внутри есть. Поколотился в дубовые створки, но безрезультатно. И ушел. Не хотят его здесь приветить, так найдётся другой храм. Сел на мотороллер и укатил к себе на пасеку.

Петровичу не спалось. Несмотря на приоткрытое окно в спальне было душно, после съеденной на ужин гусиной печёнки в животе противно бурлило, а всё тело болело после вчерашней торговли. И кто дёрнул того мужика заглянуть в банку с товаром, да ещё и попробовать? А не было бы дегустации, ничего бы не случилось. Покупателям просто не с чем было бы сравнивать. Вот к чему приводят поспешные изменения в устоявшихся методах.

Торговец осторожно потёр расцветший всеми оттенками фиолетового пухлый бочок. Надо же было так попасться! Как его били! А какие здоровые кулаки были у того мужика, что первым предъявил свои претензии!

Петрович потрогал фингалы на лице и болезненно поморщился. И ведь никто не вступился, ни один из этой толпы негодяев. Но ничего, мед им всё равно будет нужен, так что податься им некуда. А он ещё подумает, кому продавать, а кому нет. К счастью, пасечник больше ему не помешает. Иннокентий Борисович это твёрдо пообещал. К нему наведается опытный специалист по решению подобных вопросов. И тот здоровяк получит сполна.

Боровичок тихонько, чтобы лишний раз не тревожить пострадавший организм, повернулся на чудом уцелевший бок и помассировал ягодицу, что пострадала первой. Ну что за дикарь? Так реагировать на невинное предложение!

Петрович, наконец, нашел положение, при котором почти ничего не болело и начал было задрёмывать, как вдруг с него грубо сорвали одеяло. Сильная рука крепко зажала рот. Резкий незнакомый голос спросил из темноты:

— Как зовут твоего хозяина?

Зажимающая рот ладонь исчезла, но шею тут же кольнуло острие ножа, так что мысли о том, чтобы крикнуть или хотя бы соврать у Петровича не возникло.

— И-иннокентий Борисович, — произнес он дрожащим голоском.

— А фамилия у него имеется?

И нож чуть шевельнулся, царапнув нежную кожицу на самом уязвимом месте.

— И-иголкин!

— Где живёт? — не унимался голос.

Петрович, дрожа от холода и страха, назвал адрес.

— Живи пока, — подытожил голос.

Нож исчез. На фоне окна мелькнула тёмная фигура, колыхнулась штора, и Петрович ощутил некий прилив смелости. Он, невзирая на болючие синяки, перекатился по кровати, дотянулся до тумбочки, на которой лежал телефон. Надо было срочно предупредить шефа.

Откуда ни возьмись, в спальне образовалась ещё одна тёмная фигура.

— Ай-яй-яй! — с укоризной мелодично произнесла фигура.

Сграбастала телефон и напоследок долбанула несчастного торгаша рукоятью ножа в лоб, добавляя к синякам ещё и немалую шишку.

Когда Петрович очнулся, в спальне было свежо и прохладно. Одеяло валялось на полу. Подол ночной сорочки неприлично задрался открывая возможным зрителям покрывшиеся гусиной кожей тонкие ножки. Боровичок подскочил с кровати, крепко запер окно, дверь и с головой нырнул под одеяло. Ему было очень, очень страшно. К лешему Иннокентия Борисовича, самому бы в живых остаться.

Платон Амосович Бахметьев сидел в любимом кресле и механически вертел в руках небольшой фарфоровый флакончик с золочёной крышкой. Удивительный мёд удалось нынче купить. За такой и вдвое переплатить не жаль, всё одно в большой прибыли останешься. А этот парень, Терентьев, похоже, и сам не знал правильную цену своему товару. Не сказать, что сильно продешевил, но мог и больше требовать. И Бахметьев бы заплатил. Поторговался бы непременно, но в конце концов заплатил.

А как не торговаться? Если названную цену без торга платить, в короткий срок без штанов останешься. При торге и приврать не грех. Вот, например, о сроках изготовления снадобий. День всего прошел после возвращения, а уже — вот, первые результаты. И результаты эти без преувеличения потрясающие.

Вот сейчас у него в руках фактически пилюли молодости. Нет, старение они не останавливают. Но изменяют некоторые параметры работы желез внутренней секреции таким образом, что организм человека на некоторое время обретает способность к регенерации. И самостоятельно заменяет органы и ткани, подвергшиеся возрастным изменениям. Вот на столе стоит баночка мази. Мечта всех модниц! Стоит намазать ею тело, как на обработанных участках кожа становится как у шестнадцатилетней девочки. Правда, эффект нестойкий, всего на несколько дней. Но какой-нибудь старушке вполне хватит, чтобы блеснуть на балу. И заплатит эта старушка золотом по весу, не торгуясь. А то и больше.

Платон Амосович прикрыл глаза, предвкушая грандиозный рывок компании «Волков-эликсир» в финансовом плане. Что же касается известности и репутации, то эти нематериальных параметры скроются где-то в заоблачной выси. Таких препаратов не создаёт никто. Ни в княжестве, ни в империи, ни за рубежом.

Мелодично затренькал телефон. Бахметьев вынул аппаратик из поясного футляра, взглянул на экран: вот и Терентьев. Интересно, что этот ушлый парень собирается сказать?

Платон Амосович нажал кнопку приёма и приложил телефон к уху:

— Здравствуйте, Иван Силантьевич.

Разговор продолжался минут десять. Распрощавшись с новым и очень ценным поставщиком, Бахметьев отложил телефон в сторонку и задумался. То, что рассказал ему сейчас Терентьев, казалось невероятным. Впору было подумать, что парень решил его руками устранить конкурента. Но имелся в этом деле один маленький нюанс, заставлявший как минимум проверить слова пасечника.

Помещика Иголкина Бахметьев знал очень хорошо. И мёд у него покупал регулярно. Не самый лучший мёд, откровенно говоря, но для большинства снадобий ширпотребного уровня вполне годился. Платон Амосович планировал и дальше покупать этот мёд. При намечающемся расширении производства и закупки бы возросли. Но теперь с этим возникали проблемы.

Если Терентьев не врёт, а снабженец склонялся именно к этому варианту, Иголкин планомерно уничтожал конкурентов во всех окрестных сёлах. И проблема была не в самом этом факте, а в методах, которые при этом использовались. Такого подхода Бахметьев категорически не принимал.

Допустим, некий пасечник захотел стать монополистом. Естественное, закономерное желание. Ну так бери и делай! Увеличь количество ульев, прикупи или арендуй землю, наращивая площадь медосбора. На своей территории высади наиболее выгодные медоносы, экспериментируй с породами пчёл. А потом хочешь — снижай цены, демпингуй. Хочешь — переманивай покупателя объемом и качеством товара. Такой путь был правильным, понятным.

Но Иголкин выбрал другой способ. Он просто забирал у тамошних пасечников мёд практически за бесценок. А кто не соглашался на подобный грабёж, тех устранял. И самого Терентьева сперва пытался уговорить, припугнуть, а потом просто убить и забрать мёд, уничтожив напоследок пасеку.

Дело пахло Разбойным приказом. Но селезнёвские приставы явно потеряли чувство меры в стремлении к личному обогащению. Отправить заявление в тамошний Приказ — это всё равно, что отдать Терентьева на съедение Иголкину. И всё бы ничего, можно было бы закрыть на это глаза, но только заменить иголкинский мёд труда не составит. Достаточно лишь кинуть клич, и тут же набегут желающие поставлять сырьё в столицу. А вот терентьевский мёд взять можно лишь у Терентьева.

Бахметьев скривился, вынужденный принимать неудобное и неприятное решение, но провинициальный пасечник рассчитал всё верно. Без него не будет особо ценного мёда и, как следствие, взлёта «Волков-эликсира». И секреты свои он раскрывать, конечно же, не станет. Этот сельский паренёк простодушен и глуповат лишь с виду. Тот же Иголкин, видимо, купился на эту маску, за что и придёт ему в ближайшее время полный и окончательный кирдык.

Но для того, чтобы столичный Разбойный приказ принял к производству новое дело, нужны серьёзные доказательства. Одного телефонного звонка для этого недостаточно. Остаётся один способ: идти на княжеский приём, показывать товар лицом и объяснять всю подноготную. Старший Волков наверняка заинтересуется, особенно, если презентовать ему эликсир, увеличивающий магическую силу. А тогда уже князь своей волей пошлёт людей разобраться с Иголкиным.