Не мужик - огонь!

Глава 8. Допрос с пристрастием

Марша

Гость стремительно обернулся, и я остолбенела: я ожидала увидеть вчерашнее страхолюдище, но передо мной стоял нормальный человек. Без бровей и ресниц, и потому страшноватый — но что я, людей без бровей и ресниц не видела? На раскопках, куда вывозят студентов-археологов, и не такое увидишь, некоторые из них совершенно не умеют соблюдать правила пожарной безопасности и дистанцию при эксплуатации костра!

Да и красным, будто обветренным лицом, с сухой, натянутой кожей и потрескавшимися губами человека, проведшего лучшую часть детства на раскопках на Ближнем Востоке, не смутить.

Растянувшуюся в бесконечность долю мгновения Зак не дыша смотрел в никуда: узкое кольцо радужки — а остальное расширенные зрачки. Потом заморгал, перевел дыхание. Уставился на меня:

— На что ты намекаешь? Полагаешь, я мог снять ценную вещь с покойника?

Я хмыкнула: он все больше мне нравился. Как реакцией на мои прикосновения, так и тем, что предположение, которое он сам озвучил, его даже не возмутило, а озадачило. Словно Зак никак не мог совместить его с собой, хотя честно пытался.

— Не угадал, — благодушно откликнулась я. — Какие еще будут версии? И, кстати: яичница горит!

Зак стремительно развернулся к монструозной раритетной плите, спасая завтрак, и я залюбовалась тем, как легко и ловко у него это получается.

— Садись, — хмуро буркнул он.

И я послушно села за стол.

А когда на мою тарелку, понукаемая толчком сковороды, съехала глазунья, окруженная ломтиками идеально поджаренного бекона, озадачилась: я же точно знаю, сколько у меня было и того, и другого. И сейчас на моей тарелке лежало все, что имелось в холодильнике.

— А ты что, завтракать не будешь? — нахмурилась я.

Нет, я собиралась выпнуть его из дома на мороз, на попечение государственных социальных служб и, видит Пресвятая Дева, до сих пор собираюсь! Но… не голодным же!

— Я уже позавтракал, — мирно отозвался Зак и отсалютовал кружкой с кофе.

— Чем ты мог позавтракать? — удивилась я.

Потому что ну правда, чем он мог позавтракать, если всем, что он не съел на ужин, сейчас завтракаю я?..

Ему хватило совести выглядеть несколько смущенным:

— У тебя в шкафу стояла овсянка…

Овсянка, овсянка… Подождите-ка!

— Она ж там с начала вечности стояла. Ее давно нужно было выбросить!

— Ну вот теперь можно не выбрасывать!

Ладно. Ладно! Я задумчиво ковырнула кусочком идеально поджаренного тоста желток в идеально поджаренной яичнице. Как люди это делают, Господи Иисусе? Вот чтоб ни больше ни меньше, чтобы хлеб — золотистый, белок — свернулся, а желток — в меру жидкий? Колдовство.

— Слушай, Зак, — отмахнувшись от посторонних мыслей, я зашла на новый виток разговора. — Я не буду, как мелочная стерва, устраивать скандал из-за полупустой пачки просроченной овсянки, хотя мне и не нравится, когда на моей территории хозяйничают в целом и когда что-то мое берут без спроса в частности. Но если ты думаешь, что я не заметила, как ловко ты замял мой вопрос про браслет…

— Кстати. Про браслет. А с чего ты взяла, что это тот же самый браслет?

Я закатила глаза: потрясающе! Меня бы на его месте интересовало, что там был за труп. И если он думает, будто я не заметила, что он снова замял вопрос...

— Мало ли, сколько может быть похожих браслетов, — развил свою мысль он.

— Я египтолог, Зак! — Отличный момент, чтобы закатить глаза, и я даже немножко пожалела, что уже использовала этот прием эмоциональной выразительности раньше. — Я могу рассказать тебе, к какому историческому периоду относятся символы, использованные для стилизации твоего браслета под Древний Египет. Могу назвать все эти символы с указанием наиболее популярных расшифровок их значений, а если дашь мне пару минут сбегать наверх за справочниками, то я и про более редкие переводы расскажу, включая имена ученых, которые их сделали! Я с наставником чуть было не поссорилась из-за разногласий по поводу датировки этих знаков! А ты мне будешь шерсть на глаза натягивать, будто это другой браслет!

— Я не говорил, что он другой. Мне просто нужно было знать, какими аргументами ты руководствуешься, и действительно ли браслет тот же самый.

— Браслет тот же самый, — отрезала я. — И это возвращает нас к предыдущему вопросу.

— Я не знаю, что тебе на него ответить, — Зак сказал это очень искренне, с неподдельной досадой. Даже от кружки с кофе оторвался, чтобы в глаза мне посмотреть — и лучше бы не смотрел, скажу я вам, все же взгляд без ресниц, это… Ну, не то что прямо “бр-р-р!”, но не эстетичненько.

Я покивала с умным видом.

— Угу, понятно. Скажи, а ты в зеркале себя видел? Вот прям где-то с того момента, когда вскрыл мой холодильник?

Кажется, мне удалось его удивить. Потому что Зак, снова уставившийся было в кружку, опять вернул внимание ко мне.

— Да где б я его нашел?

— Ну, например, в холле у входной двери. У меня оно там висит. Слушай, а как быстро заживают ожоги, ты не в курсе случайно? Ну, вот в норме чтобы?

Взгляд Зака стал откровенно настороженным — похоже, он понимал, к чему я веду.

— Зависит от степени, насколько я знаю… А что?

— Навскидку — третья. Хотя я не специалист, конечно… Но пусть будет третья. Условно.

Он завис. Покачал кружку в руках (ну и дурак, весь кофейный осадок со дна поднял).

— Я так-то тоже не специалист. Но если навскидку, условно… Месяца полтора, наверное. Вряд ли меньше.

— Ага, — я снова покивала. — А всякие там рубцы, струпья… ожоговые язвы?

— Не знаю. Я могу только предположить, что долго, возможно, самостоятельно не сходят никогда, иначе зачем бы тогда пострадавшим от огня приходилось прибегать к пластической хирургии. — Теперь он смотрел на меня пристально, не отводя взгляда. И голос звучал напряженно. — А что?

— Да ничего. Просто вчера ночью ты был в них весь. В рубцах, струпьях и язвах в смысле. И волос, кстати, у тебя не было.

— Если ты ждешь объяснений…

— Никаких “если”! — Я энергично перебила вкрадчивое вступление Зака. — Я их жду. Я имею право знать, в какую горячую воду влезла, впустив тебя в дом.

— Я сам вошел…

Я отмахнулась от его ворчания:

— Отнюдь. Это я впустила тебя в свой дом — не вызвав полицию в тот же момент, как тебя увидела.

— И я очень тебе за это благодарен! Поверь, я ценю то, что ты для меня сделала, и обязательно компенсирую тебе все неудобства!

— Очень пылкая речь. Очень. Жаль, что мне уже не двадцать лет — в двадцать я бы обязательно повелась. А сейчас мне нужны ответы. И если ты продолжишь юлить и изворачиваться…

Не знаю, что он подумал. Возможно, решил, что в этом случае я таки схожу за клюшкой для гольфа, но увиливать наконец перестал.

Вздохнул. Признался:

— Знаешь… первая и самая простая версия — что тебе показалось.

— Верно. Но если ты начнешь меня в ней убеждать, я тебя выгоню прямо сейчас.

И это в лучшем случае, честное слово. Потому что расшатанные вчерашними копами нервы — не шутка, и я устала от того, что меня все убеждают, будто я истеричка и у меня галлюцинации. Настолько, что уже готова поддаться и закатить истерику, и это никому не понравится.

Зак улыбнулся углом рта. Сухая кожа натянулась, пошла мелкими складками, я представила, как ему должно быть неприятно от привычных мимических движений, и меня передернуло.

— Верю. К тому же, она не объясняет кой-каких деталей… Например, того, что я и сам видел всё то же, что и ты. Так что следующая из логичных и наиболее вероятных версий — это был грим.

Я взглядом выразила весь свой скепсис по этому поводу. Ну если попробовать предположить, что это действительно был грим…

У Зака обнаружился железобетонный аргумент:

— Ты сама только что отметила, что такие ожоги никак не могут зажить за ночь. Это невозможно.

Я задумчиво кивнула: это да.

А вчера ночью я вообще готова была обе почки поставить на то, что с такими ожогами в принципе не живут, — потому что это невозможно.

И, как бы, хорошая версия, да. Почти всё объясняет. Но есть нюансы.

А Зак продолжил последовательно продвигать свою точку зрения:

— А в пользу того, что это был грим, говорит многое. В первую очередь то, что все это с меня в принципе смылось. Ты знаешь хоть один случай, когда удалось бы смыть ожог или рубец от него?

— А брови и ресницы тебе для большей достоверности образа выщипали?

Зак мой скепсис отмел:

— Сами вылезли. У меня вся шкура зудит и трескается. Похоже, то дерьмо, которое на меня намазали, за сутки в таком количестве вызвало то ли аллергическую реакцию, то ли химический ожог в какой-то легкой форме.

“В легкой”, да? Я бы эту форму легкой не назвала.

— Пресвятая Дева Мария! — Я забыла, что я взрослая женщина, которой нужно беречь кожу, и с силой потерла лицо ладонями. Вспомнила, руки убрала под стол. — Кому в здравом уме и твердой памяти такое могло прийти в голову? Это что, пранк? Кого-то хотели таким образом разыграть? Загримировать живого человека как труп и подбросить рядом с пожаром?..

— Или не розыгрыш, а запугивание. Подумай, у тебя есть враги? Возможно, этот браслет — послание тебе?

— Приятель, ты в себе? А, да, я вспомнила. Не отвечай.

Зак посмотрел на меня с неодобрением, но его неодобрение меня мало колыхало. Я продолжила:

— Конечно, у меня есть враги! Я взрослая половозрелая особь человека. Как у меня может их не быть? Но я — не Лара Крофт, я приличный музейный работник и порядочный египтолог. И враги у меня соответствующие. Например, наша уважаемая директриса, Алисия Фостер, считает меня своим персональным врагом. Там старая семейная вражда, Монтекки и Капулетти отдыхают. Господин Вирджил Вудс, восходящая научная звезда нашего музея, подлейшей души человек, который постоянно норовит потерять что-то из экспонатов, терпеть меня не может — и, надо сказать, у него для этого есть все основания. Я недавно подала жалобу на нашу уборщицу, Келли Стоун, за неудовлетворительную работу, и ее лишили премии на День благодарения, — это считается? Может быть, она поклялась мне отомстить!

— Впечатляющий список врагов! — хмыкнул Зак.

А я поморщилась: черт, с таким состоянием кожи ему нужно быть поаккуратнее с мимикой, мне же смотреть на это больно!

Сухие складки, морщины, мелкие трещины.

Не выдержав, я поднялась к себе в ванную, взяла с полки флакон с увлажняющим молочком для тела и, вернувшись, пихнула его страдальцу в руки. И пока он озадаченно его рассматривал, добавила:

— Еще продавщица пончиков в нашем супермаркете меня ненавидит. Клянусь, я не знаю за что! Но каждый раз, когда она меня видит, у нее такое лицо… Возможно за то, что я ем пончики и не толстею. Как будто я мешаю ей таскать штангу по полтора часа три раза в неделю. И это, насколько я могу припомнить, все мои враги. Так и вижу, как они скидываются и подбрасывают мне под порог загримированного парня с телом стриптизера.

— Предварительно приклеив ему на руку древнеегипетский браслет, — согласился Зак.

Лицо у него при этом было такое задумчивое, что я на минуточку предположила, что он не шутит. Да не, ерунда, не может такого быть!

— Не “древнеегипетский”, а жалкий новодел! — дотошно поправила я. — Или не жалкий, я не настаиваю. Вот если бы ты не жабился, а дал мне его потрогать, а еще лучше … Эт-то что еще такое?!

Кухонное полотенце, которое Зак вертел в руках, внезапно загорелось.

— Ауч! — рявкнул Зак, отбросив от себя огненный сюрприз.

И, вскочив, одним слитным стремительным движением придавил огонь ногой.

— Господи Иисусе Христе, это что за чертовщина? — возопила я в лучших традициях истеричных девиц.

— Да какая чертовщина? — поморщился Зак. — Я, видимо, его припалил, пока завтрак готовил. Полотенце все это время тлело, а сейчас я его пошевелил, получился приток воздуха — вот и… Прости, я виноват. Я все компенсирую.

— Ага. — Я изучала подозрительным взглядом палёную тряпку, постепенно успокаиваясь. — Ага. Ладно, наплюй. Все равно оно было старое, еще от прежних хозяев дома сохранилось. Не о чем переживать. Так что давай, иди в ванную, намажься уже увлажняющим средством, а то смотреть больно. И поедем, так и быть, я тебя подвезу.

— Куда?

— А куда скажешь — туда и подвезу. Я сегодня добрая: хочешь, в больницу... хотя тебе вроде бы уже и не надо. А хочешь — в полицию.

— Ну, если куда я хочу, — тогда спасибо, не надо. Нет никакой необходимости куда-то ехать.

От этого заявления, выданного с самым каменным лицом, я малость опешила:

— Чего?!

— У меня для тебя две новости, — невозмутимо объявил Зак.

— Плохая и хорошая?..

— Нет, обе хорошие. Первая — я вспомнил, кто я. Вторая — я остаюсь здесь.