Не мужик - огонь!

Глава 5. Сплю на новом месте, приснись…

Зак

В мозгах сразу прояснилось, будто внутри включили свет, только без атаки по нервам. Это было из моего прошлого. Я потрогал браслет на плече — да, именно на этом месте я ощущал его в воспоминании. Как он там оказался? И было ли это воспоминанием или бредом? Я сосредоточился на вспыхнувшем в сознании образе и попытался расширить картинку. Я знал, как это сделать. Делал это в прошлом и рассказывал, как это делать, другим. Я точно не бездомным бродяжка и в состоянии оплатить ужин! Как минимум, мог в недалёком прошлом.

Я сжал браслет рукой. В разговоре с Маршей я сказал, что он не снимается. Интересно, откуда я это знал, если браслет появился на мне в момент пожара, а после него я ничего не помню? И до него тоже, к слову. Как давно это случилось, и где я находился всё это время? Вопросов было много, нужно было хвататься за то, что у меня есть. Браслет. Хотя я и так за него держусь.

…Браслет. Вот он защелкивается на руке…

Черт! Если он защелкнулся, значит, должен и расщелкнуться? Я ощупал находку. Почему-то вид браслета, рельефные египетские символы на нём, которые я рассмотрел в более освещенной кухне, вызывали во мне смутную тревогу. Смутную, но сильную. Даже злость. Он был мне знаком. В прошлом. Я ощупал его по периметру — и не нашел ни единого шва или зазора. Браслет был цельный. А значит, защелкиваться не мог. Я потянул его вниз, максимально расслабив мышцы, но браслет не двинулся с места, будто впаялся в кожу. Возможно так и есть. Тяжи рубцов вполне могли создать естественное препятствие. Так или иначе, я не соврал хозяйке дома: браслет не снимался. А вот мои воспоминания, похоже, были ненастоящими. Или я просто что-то неправильно в них понял. Я вернулся к увиденному образу, но теперь он стал каким-то размазанным, размытым и отказывался делиться с мной новыми деталями.

Я приложил ладонь на грудь, туда, где, как мне помнилось, вышла пуля. Следов раны я закономерно не обнаружил. В этом месиве если шрамы когда-то и были, то уже сменились новыми. Вода потеплела. Кожа под струями размякла и уже не так тянула, зуд стал глуше, сменившись раздражающим ощущением чего-то чужеродного на поверхности тела. Такого, от чего нестерпимо хотелось избавиться, вроде присохшей грязи и прилипшей одежды.

Рана. Я сосредоточился на ране, хотя уже сильно сомневался в достоверности подброшенного мозгом воспоминания. Если я точно знал, что отверстие выходное, значит, стреляли в спину. Я не видел убийцу, но должен был рассмотреть что-то перед собой. Хоть что-нибудь. Я же не с завязанными глазами шёл!

…Сумрак. Предзакатные лучи с трудом пробиваются через грязные окна. Этот дом заброшен уже много лет. На потрескавшейся поверхности журнального столика россыпью лежат золотые украшения. Смрад подставы становится нестерпимым. Инстинкты требуют развернуться и бежать отсюда, пока не поздно. Меня оглушает звуком близкого выстрела, и шансов развернуться у меня уже нет…

Я помотал головой, чтобы стряхнуть чёрный морок. Новый образ, вспыхнувший перед внутренним взором, был настолько ярким, что я не мог избавиться от чувства, что это случилось только что. Это действительно со мною случилось или было игрой воображения?

Я опустил руку и почесал спину за лопаткой. Под ногтями остались размякшие корочки струпьев. Фу! Рубцы отмокли, и теперь толстая шкура слезала с меня, будто я был рептилией. Нет, у рептилий она снималась чулком. А у меня клочьями, как ороговевшая кожа пяток под пемзой. Я старательно сдирал с себя всю эту гадость, стараясь не задумываться, как будет выглядеть после этого ванна. Я обязательно её отмою. Утром. Когда будет светло. А пока о том, чтобы включить свет, даже не помышлял.

Вспоминать прошлое и заново переживать момент выстрела не хотелось. Я бездумно соскабливал с себя всё, что сдиралось, и наслаждался чистотой покровов. Кожа наконец дышала и впитывала воду, как сухая губка. К сожалению, к ощущению чистоты в паре шло чувство голода, которое немного приутихло после курицы и рыбных палочек, а теперь встрепенулось во мне с новой силой. Желудок свело судорогой, а рот наполнился слюной от одной мысли о недавнем ночном зажоре.

Я провел руками по коже, убеждаясь в её гладкости, и решил, что пора выбираться. Да, я обещал хозяйке не покидать выделенную комнату. Однако её ограничение было более разумным: она просила меня постараться сдержать обещание. Я старался, как мог, но не вышло. Жесткий запрет касался только второго этажа. Про кухню речи не было. И про холодильник она ничего не говорила. Будем исходить из принципа “что не запрещено, то разрешено”.

Я быстро обтерся тряпицей и натянул пожертвованную в пользу неимущих одежду. Штанцы облепили голени на уровне камбаловидной мышцы (откуда-то же я это знаю?!) и на ягодицы натянулись почти впритык, но так или иначе срам прикрыли. Чисто по-мужски меня искренне радовал тот факт, что гениталии чудом избежали ожогов и хотя бы на вид были сохранны. Насколько они работоспособны, покажет время. А вот в футболку влезло бы ещё полтора меня. Но это не от моей щуплости, а от щедрости на ткань того, кто её пошил. Я наклонился, чтобы натянуть носки, штанцы угрожающе затрещали, и тут меня накрыло следующим видением.

…Дом выглядел поношено, как и большинство в этом районе. Хотя обычно всё и происходит в таких старинных заброшенных домах. На соседнем доме вспыхнул фонарь — хозяева дома или таймер сработал? Почему-то мне казалось, что по соседству никого нет. А вот от дома, к которому я приехал, тянуло опасностью. Подставой. В принципе, сразу было понятно, что с этой запиской всё нечисто. Но упустить такой шанс я не имел права.

На всякий случай я постучал. Ожидаемо никто не ответил. Я потянул на себя дверь, и она легко и беззвучно, что странно для дома в таком состоянии, открылась. Бросил взгляд на петли — да, недавно смазаны, буквально вот-вот, ещё потеки поблескивают. Ощущение надвигающейся западни усилилось. Я сжал в руке пистолет и шагнул внутрь…

Пальцы неожиданно обожгло, и я так резко дернулся, что потянул мышцы в районе поясницы. В воздухе потянуло горелым. Я испугался, что где-то снова пожар и распахнул дверь ванной. Нет, и комнаты запахом не тянуло. Тянуло холодом. Кряхтя, как старый дед, я доковылял до скамейки у стола и натянул носки. А потом шубейку, которая неожиданно пришлась мне впору.

Я снова заглянул в ванную в поисках источника возгорания. Огня нигде видно не было, запах еле ощущался. Возможно, мне просто почудилось. Подсознание сыграло со мной злую шутку и подсунуло запах из моих видений. Или памяти. Не знаю, насколько правдивы воспоминания, но в пожаре я точно побывал.

В кухне я уже ориентировался почти как у себя дома, где бы тот ни был. Налил воды в чайник, щелкнул выключателем и с целью бандитского налета открыл холодильник. Ну… Позариться бандитам тут было, прямо скажем, нечем. Даже у такого прожженного (во всех смыслах) холостяка как я, женатого на работе, в холодильнике было богаче!

О! Ещё одна страничка из резюме! Даже две. Обе не вызывали внутреннего отторжения, и наоборот, мысль о том, что я не женат, порадовала. Я не в той форме, чтобы претендовать на внимание Марши. Но вдруг потом станет лучше? Отчего одинокому мужчине не помечтать на ночь глядя?

…и глядя в полупустой холодильник. Два яйца, четыре ломтика тостового хлеба, несколько полосок бекона в магазинной упаковке, четверть бутылки молока, пара помидоров и трупик повесившейся мышки. Видимо, я уничтожил весь стратегический резерв еды в виде курицы. И неприкосновенный запас в виде готового ужина в заморозке. Но хоть что-то ещё у неё должно быть?

Обыск показал, что барышня либо едва переехала, либо питается за счет фотосинтеза, либо бедна, как та мышь, что повесилась в холодильнике, либо столуется где-то в другом месте. Я нашел початую, хоть и просроченную, коробку овсяных хлопьев и три банки консервов. Было бы невыносимо стыдно лишить девушку ещё и завтрака, и я запарил в глубокой ёмкости для микроволновки овсяные хлопья — всё равно выбрасывать. Душа жаждала стейк с кровью. Три стейка с кровью — в хорошем смысле этого слова. Не сырого мяса. Но приходилось обходиться тем, что есть.

Пока микроволновка натужно гудела, заваривая мой поздний сонник, я подошёл к окну. Хозяйка выключила фонарь — странно, что она не сделала это раньше. За окном шёл снег. Белое покрывало укутало всё вокруг, сколько хватало глаз. Ночной пейзаж был мне незнаком. Более того, в моем воспоминании снега не было. Дождь. Да, моя куртка было мокрой, я вспомнил.

Печь дзынькнула, я плеснул в тарелку немного молока и от души посолил. Всё, что я ел сегодня раньше, казалось пресным.

От тарелки шел густой пар. Вооружившись ложкой, я вернулся к воспоминанию. Итак, я — или частный детектив, или коп, или бандит, или больной на голову искатель приключений. Теперь бы понять, что меня потянуло в этот заброшенный дом…

…Джейн как обычно трещит по телефону на весь отдел. Вот же сорока! В углу детективы Кен и Пирс что-то обсуждают вполголоса. Им сегодня сунули очередной висяк с кражей драгоценностей. Они уже наорались в кабинете шефа, теперь сорванными глотками мирно обсуждают, кто первым пойдёт топиться с такой-то раскрываемостью. Рон стоит у своего стола, уткнувшись в бумаги. Карп сегодня вздрючил всех так, что сидеть больно. Все бегают, как тараканы в придорожном мотеле. На моём столе лежит белый конверт, подписанный “Детективу Закери Морелли”. Беру его в руки. Конверт не заклеен.

“Если хочешь узнать об убийстве Бешеного Рика, приезжай один по адресу: Лейк-Стоун, Пайн‑стрит, дом 17”. Без подписи или каких-то других опознавательных признаков. Обычный лист бумаги для принтера, обычные рукописные печатные буквы. Возможно, эксперты и сумеют доказать, кто писал, по образцу почерка. Да только где его найти?

— Рон, не видел, кто принёс? — Я вкладываю записку обратно и показываю приятелю сложенный вдвое конверт, чтобы не светить подпись.

Тот оборачивается:

— Понятия не имею, а что там?

— Ерунда. Угрозы от мужа любовницы, — отмахиваюсь я привычной шуткой. Все знают, что любовница у меня одна — работа. И друг один — спортзал. — Парни, — окликаю Кена и Пирса. — Кто подходил сегодня к моему столу?

— Зак, ты уже достал своей паранойей, — огрызается Пирс. У него жена на днях родит. А он сто процентов без премии в этом месяце.

— Понял, — поднимаю руки. — Ребята, я за пончиками в пекарню за углом. Если они меня одолеют — не поминайте лихом.

Прохожу мимо карты с окрестностями города. Лейк-Стоун… Лейк-Стоун, Пайн-стрит, дом семнадцать…

Если это не шизофрения, то ура, я знаю, кто я. Детектив Закери Морелли. С именем угадал. Но кто такой Бешеный Рик — понятия не имел. И зачем я поехал один по такой сомнительной наводке, даже не уведомив коллег? Ладно. Главное — дело пошло. Значит, и остальное в памяти всплывёт. Через некоторое время.

Я выпил две кружки воды, помыл за собой посуду и с полным желудком, но голодный, вернулся в комнату с романтическим названием “для завтраков”. Прикинул возможные варианты размещения. Вытащил из-за стола скамейки, поставил их спинкам наружу, сиденьем к стене, иначе во сне я гарантированно с них навернусь, лег на бок и уложил руки под голову. Как там говорится в народе? Сплю на новом месте, приснись же... всё, что было! Мне кажется, отличная установка на сон грядущий! Дорогое подсознание, давай-ка соберись и открой мне тайны прошлого. Спокойной ночи, Зак.

Еле слышно скрипела кожа доспехов, да сандали шуршали подошвами о каменные плиты пола — иных звуков не слышно: Нехши, Покоритель Та-Нечер, Возлюбленный слуга фараона, Сопровождающий фараона в чужеземные страны, Защитник Северных Земель, Царский писец шел — и с его дороги спешили удалиться и рабы, и слуги, и чиновники. Те же, кто не успел укрыть от грозного ока Повелителя Огня и сына бога Сета, те спешили пасть ниц, либо склониться в поклоне, не смея даже дышать — столь велик был их страх, порожденный его именем и славой.

Нехши знал, что его боятся. И это было хорошо, потому что помогало выполнять его обязанности.

Это рождало в нем удовлетворение, что отзывалось теплом в груди, растекалось под ребрами, собиралось в солнечное сплетение и там свивалось в тугой клубок.

Он достоин. Ему доверено хранить Царицу Верхнего и Нижнего Египта, и никто не справится с этим лучше — так решила Она. Оплечье Бенну сияло на его руке в знак избранности и высочайшего благоволения Царицы

И снова, как в первый раз, мысль эта наполнила Нехши восторгом, и тот гудел в костях, заставляя кровь бежать скорее, перерождаясь… перерождаясь в нечто иное. В нечто, от чего мышцы живота начинали дрожать и наполнялись не теплом, но жаром, а чресла тяжелели.

Сейчас он увидит Её. Пока он верен, пока он достоин, пока он безупречно служит Царице — ему дозволена такая привилегия.

Двери в тронный зал явились во всем великолепии, достойном Дочери великого Амон Ра, и стража, что стерегла их — и покой Царицы — не шелохнулась, чтобы пасть ниц. И если бы случилось иначе, он бы велел забить палками того, кто дозволил нерадивым воинам встать у дверей Фараона, а самих недостойных приказал бы похоронить заживо в саркофаге с песьими мухами — во устрашение и назидание другим!

Услужливый придворный распахнул двери перед ним, и Нехши ступил на плиты тронного зала. Десять шагов от дверей до подножия трона, десять привычных шагов, он прошел, почтительно не поднимая взгляда на Неё — ибо недопустимо смотреть на Великую Хатшепсут, Дочь Ра, пока Она не даст на то дозволения.

И потому лишь слышал, как зашелестела ткань Ее одеяний, когда Величайшая махнула рукой, повелевая приближенным и свите убраться прочь — и те поспешили выполнить безмолвный приказ. Власть Царицы велика!

Двери тронного зала грозно и гулко сомкнулись за спиной у последнего из ушедших. С десятым шагом Нехши, Покоритель Та-Нечер, Возлюбленный слуга фараона, Сопровождающий фараона чужеземные страны, Защитник Северных Земель, Царский писец, благоговея, опустился на колени у ног своей царицы — сейчас не великий воин, но покорный слуга своей Госпожи, удостоенный многих милостей и великой чести припасть поцелуем к Ее благословенным стопам.

Он коснулся губами сандалии Великой Царицы, Дочери Амон Ра, прекраснейшей из женщин Верхнего и Нижнего Египта, Неба и Земли.

В этот миг счастье служения, и восторг прикосновения, и невозможность обладания, ибо даже мыслить о таком было невыносимо, и прочие затопившие его чувства были столь велики, что Нехши понял — его сердце разорвется, и некому будет хранить Госпожу. И мысль эта была столь ужасна, что он проснулся.