Мангуст. Тени Аурелии.

Пролог. Тьма.

Сколько времени прошло с тех пор, как мы здесь оказались? Месяц? Или, может, год?

Вот бы вновь оказаться дома, поесть сладких маминых булок. Выбежать на улицу, чтобы поиграть с друзьями Но в этой каменной комнате только холод и темнота. Всем вокруг страшно и очень-очень больно.

Почему нас забрали? За что? Мы ведь ничего плохого не делали.

По щеке скатилась теплая слеза, и руки, что так крепко держали меня, обняли сильнее.

— Тише, не плачь, — раздался шепот над ухом.

Голос был родным, так похожим на голос Миры, что грудь наполнилась свинцовой тяжестью. Но это была не она. И кажется, Мира больше никогда не вернется.

Рядом у стены, свернувшись в калачик, заворочались братья. Вот бы им удалось поспать, пока они не пришли

Но где-то вдалеке уже послышались шаги — и начали приближаться. Пожалуйста, пусть и сегодня пройдут мимо. Но звук стих за дверью.

— Просыпаемся, Пятна! — пробасил кто-то снаружи. — Время отправляться на выкачку!

Нет Только не это. Металлический скрежет раздался так близко, что внутри всё заледенело, а тело пронзила мелкая дрожь. Ещё чуть-чуть — и развалюсь на кусочки.

На пороге, как и всегда, застыли двое в грязно-жёлтых балахонах. Один шагнул в камеру и гаркнул в нашу сторону:

— Давай, выбирай!

Ответом ему была тишина, в которой ничего, кроме стука сердца, не было слышно. Своего или чужого, я понять не смогла.

— Если не выберешь сама, то кто-то ещё может сдохнуть, — продолжил настаивать он.

Я вся сжалась, стараясь стать невидимой.

— Его — тихо послышалось над моей головой.

Тяжёлые шаги в сторону близнецов. Сдавленный всхлип. Это был Лис. Его сегодня выбрали батарейкой.

От страха за братика желудок скрутило узлом, и пока его тащили к выходу, коридор наполнился шумом. Где-то громыхало железом, где-то сыпалось стекло, а воздух то и дело раздирали сухие, отрывистые хлопки.

— Фабрика вскрыта, — донеслось от двери. — Заканчивай здесь, я двигаю к остальным.

Тот, кто тащил Лиса, замер, словно вслушиваясь, как в нарастающем грохоте поочередно затихает детский плач.

А потом я услышала сбивчиво над ухом:

— Не бойся, это за нами.

В этом хаосе родной голос звучал как заклинание. В его уверенности была сила, которой давно не осталось во мне.

Я до боли вжимала ладони в уши, сдавливала веки так, что в глазах уже плясали белые вспышки. Но ничего не помогало. Я всё равно поняла, как оборвались голоса братиков, смогла различить приближающиеся шаги к нам, а потом

Что-то узкое и холодное проткнуло бок, раздирая рёбра тупой, нечеловеческой болью. Из груди вырвался сипящий выдох, и почти сразу же ткань на животе набухла горячим и липким.

А потом мир вокруг словно стал затихать. Сначала исчезли все внешние звуки, потом угас и стук моего сердца. Следом ушла боль, а за ней, как последняя тень, — страх. На смену всему пришла она. Пустота. Бездонная, глубокая, но странно уютная. И я в ней — одна.

Тела больше не существовало, как и прежних мыслей. Я не помнила, кто я и почему оказалась здесь. Меня медленно тянуло вглубь этого нежного, вязкого забвения. Оно баюкало сознание, обволакивало бесконечным теплом. Тишина здесь казалась густой и целебной. Ни боли, ни ожидания — лишь покой. Вечность, наполненная ничем, и это ничто казалось долгожданным домом.

Но момент безмятежного погружения прервала необъяснимая сила. Она мёртвой хваткой вцепилась в мою душу и, бесцеремонно тянув вверх, всё дальше утаскивало от тишины и покоя.

Меня хотят вернуть обратно. Туда, откуда я и пришла. Нет Нет, прошу! Я не хочу! Оставьте меня здесь, где нет страха, нет боли, нет ничего.

Как бы я ни просила, как бы ни желала, невидимая сила продолжала тащить меня вверх. А затем пришла расплата за возвращение.

Душу заключили в слабое тело, кожу, мышцы и кости которого начали пронзать бесчисленные уколы обжигающих игл. С каждым вздохом лёгкие царапал колючий воздух, который оседал на языке тяжёлым привкусом чего-то гнилостно-сладкого.

С невероятным трудом я приоткрыла веки, и прямо передо мной оказалось лицо незнакомца. А в его широко распахнутых глазах застыло удивление, смешанное с негодованием — будто он увидел то, чего не должно было быть.

Последнее, за что смогло уцепиться моё, бьющееся в лихорадке, сознание: грубые руки, оторвавшие меня от холодного пола; мягкий, на грани слышимости, срывающийся шёпот:

— Хотя бы Хотя бы тебя они успели спасти.

А потом нахлынула тьма, милосердно поглощая меня.