Кому много дано. Книга 2

Интермедия 1 Макар. Измерь и ложь во спасение

Правило очень простое: где люди — там стресс, хаос и недосып.

Вот служил я смотрителем маяка. Вся бытность — по расписанию, каждый чих записываешь в вахтенный журнал.

Тут, казалось бы, колония! Тоже должны властвовать распорядок и режим, дни — идти сплошной чередой, сливаться в серую монотонную полосу… Да как бы не так!

Собери кучу разумных… в кучу — получишь бардак, даже если предполагается прямо противоположное. А бардак я не люблю! Приходится разгребать.

И вот, допустим, неделя.

Расписание уроков по магии у меня скачет, потому что коллеги — приезжие учителя, вольные — то задерживаются, то вовсе не появляются. То развезло им дорогу, то замело, то в аномалии подозрительная активность — опасность Инцидента. А потом, появившись, требуют, чтобы им прямо сейчас дали дополнительные часы.

Местная учебная часть относится к этому вот как: затыкает все дырки нами, учителями из числа осужденных. Конечно, очень удобно! Всем, кроме нас.

Дисциплинами я тоже жонглирую: то у нас академическая магия, символы и ритуалы, а то — упражнения по управлению сырыми потоками маны, расширению резерва и тому подобное, эдакая магическая физра. Местным воспитанникам требуется давать и то, и то — по всем направлениям у них провисы и белые пятна, даже в рамках самой базовой программы.

При том ребята-то талантливые! Фонвизина и Карлов — в перспективе великолепные ритуалисты. Сергей лучше схватывает, Фредерика лучше запоминает — но оба молодцы. (Или как про бровастую гному положено говорить — молодица?)

Гундрук Тумуров — у этого своя ниша, и я от нее далек, боевыми искусствами сроду не занимался. За него прямо-таки обидно: понимаю, что боевой маг-урук — максимально удачное сочетание, и потенциал у парня огромный! Только вот нет здесь специалистов по раскрытию такого потенциала. В итоге Гундрук в колонии — точно северная лайка в городской квартире. Изнывает! Выручает природная лабильность психики орков. Парень интуитивно нащупал для себя подходящий канал сброса энергии: «бунт против бунта», целенаправленная позитивная социализация. Дается она ему тяжело — зато жить не скучно. Ну а я, как могу, помогаю: учу тонким настройкам в обращении с саириной, раз уж сам не силен в рукомашестве. Не научится урук от меня супер-приёмчикам — так хоть массаж сможет делать! Без риска расплющить пациента.

Кстати, наличие Гундрука на магических тренировках весьма полезно, хотя и малоприятно. Я раньше с уруками не имел дела — а при них с эфиром работать и вправду… э-э… специфично! «Как свинарник чистить», по выражению Тихона Увалова. Ну да, ну да. Поэтому на занятиях я урука ставлю то ближе, то дальше от основной группы — словно блины на штанге меняю, очень удобно.

А кто эфирный оператор от Бога — это Максим Саратов. Снага! Вот уж не ожидал. У него тоже редкая специализация — вроде как стихийник-природник, однако без конкретного уклона. А поскольку у орков всё не как у людей, тоже ума не приложу, что с этим делать. Пока что качаем Мосе объем каналов, чувствительность и способность к сложным манипуляциям, вот это всё. Дальше видно будет.

Ну и последний — по росту, но не по способностям! — в этой команде орков, которых черт знает, чему учить — гоблин Стёпа Нетребко. Крашер, как их называют в эхони, а по-простому — маг-механик. Ладно, соврал, с этим попроще, чем с остальными. Я всё-таки сам маг давления, то есть тоже физик. У Стёпы проблема не столько с эфирными манипуляциями, сколько со школьными знаниями. Ему нужно и физику, и анатомию, и математику — всё подтягивать, и выстраивать в голове единую картину мира — чтобы он сам понимал, что своей магией с миром творит. Причем ровесники Стёпы в нормальных вузах уже сопромат изучают — а этот еще с физикой 5-го класса не до конца разобрался. Зато — талантище!

Помимо орков, отдельная песня — двое эльфов. Вот как нужно было запустить педагогический процесс, чтобы эльфы оказались в отрезках, а? Причем данные тоже выдающиеся у обоих.

Разломова — пиромант с огромным резервом, вот только свои способности не контролирует ни черта. Как и свои эмоции. Насколько я удивлен, что вот такой, понимаешь ли, огненный цветок возрос у лесных галадрим, настолько же не удивлен, что Аглая загремела сюда. Среди соплеменников явно была… рыжей вороной.

Гортолчук Эдик — тот больше похож на эльфов, которых я видел. На того же Каэльфиарона, земля ему пухом — хитрый, скрытный, гордый. Хотя правильнее будет сказать «с болезненно обостренным чувством собственного достоинства», как и Аглая. Профиль у него обычный — призыватель, — а вот специализация редкая — инсектор. Так-то большинство разумных насекомых не жалует, и инсекторов среди призывателей — ничтожный процент. В общем, у парня в голове куча тараканов — во всех смыслах этого слова. Среди «отличников», с Карловым, он как-то стабилизировался, а вот с отрезками, я боюсь, совсем поплывет.

Так вот! Возня с этими самыми отрезками — отдельно от занятий. Просто потому, что на занятия они почти не ходят. А вылавливать их для беседы требуется по одному, потому что если прийти в подвал, где эти кадры тусуются, дебаты я не выиграю. Пробовал уже однажды толпу нетрезвых юношей увещевать в их, юношей, неправоте — и на их территории. Так себе вышло. Можно, конечно, применить силу — то есть магию. Шугануть, напугать, рявкнуть, тем самым возвысив авторитет. Только, во-первых, метод это паллиативный. Не наш метод, по хорошему-то. А во-вторых, браслет у меня на запястье тут же сочтет заключенного Немцова агрессором, нарушителем режима. И током шарахнет. Ему, браслету, неважно, что некоторые оболтусы иначе не понимают. Монополия на насилие — у персонала!

Поэтому я пытаюсь ловить отрезков где-то на нейтральной территории. По очереди. Вчера вот главного — Никиту Бугрова поймал! И тот, кажется, счел меня достойным беседы потому лишь, что у меня срок за убийство. А так бы и не снизошел.

— Я предлагаю тебе, — говорю Никите, — самому повлиять на то, как в колонии жизнь устроена.

— Ну?

— Картошку мну. Завтра пацаны будут выбирать, какой тренажер заказывать. За свои, подчеркиваю, за свои деньги. Или не тренажер, а наборы для лапты. Приходи на собрание, скажешь слово.

— Да ну…

— Баранки гну! — это я у одной знакомой с Сахалина подслушал. — Такие действия имеют смысл, Никита. Здесь больше свободы, там больше свободы. Тренажеры, собственные финансы, учебники. Слышал историю про лягушек в банке с молоком? Понемногу расширим рамки возможного. Отстоим собственные права — заставим администрацию уважительно к нам относиться.

И не удерживаюсь:

— Или тебе совсем пофиг?

— Ну.

Хочется ляпнуть «лизни слону», как у нас в детстве говаривали. Вместо этого я внимательно смотрю парню прямо в глаза. А взгляд у меня, знаю, тяжелый. Никита тоже не выдерживает, с пыхтением косится вбок. Молчит.

И когда я, вздохнув, обхожу его, чтобы идти дальше, разражается спичем:

— Да херня всё это! Лапта? Туфта!

— Почему? — спрашиваю я. — Я тебе предлагаю хорошим делом заняться — ты идешь в отказ. Обоснуй.

— Да потому что вот! — Бугров трясет у меня перед лицом браслетом. — Расклад — вот он! Расклад — мы тут зэки, и хрен знает, какие у нас права. Ни-ка-ких! Всё остальное — туфта!

И сам, свирепо на меня зыркнув, топает прочь. Кажется, даже плечом хотел двинуть — но побоялся.

…В общем, беготня за отрезками и такие вот перепалки — отдельное развлечение.

Плюс моя занятость в качестве разнорабочего. Кроме шуток, специализация по давлению очень помогает находить неполадки в системах бытовых коммуникаций. И за несколько месяцев, проведенных в колонии, бригаде под моим управлением всегда было, чем заняться. Тут ведь как раз отопительный сезон начался! А у колонии, как я выяснил, по два контура отопительных (и не только) коммуникаций — один современный, завязанный на электричество, а второй, так сказать, более традиционный. На случай Инцидента.

Угрозой последнего особенно озабочен мой сосед Лукич. Инциденты, когда эманации Хтони затапливали наш новый дом, происходят относительно редко — говорят, где-то раз в три года. Случаи вроде сентябрьского — с осадками из рогатых гусениц — те не в счет. Когда же случается серьезный Инцидент… В эти периоды в колонии вырубается электричество, а вся охрана занимает круговую оборону. Должен включиться охранный периметр из рун — сам собой. Говорят, сделан он на совесть — и за всё время существования этого места порождения аномалии ни разу не оказались внутри, за стенами. Вроде бы, тут у нас безопаснее даже, чем в самой Таре — при Инциденте возникает этакий «глаз циклона».

Но проверить это доподлинно нам пока что не довелось — поэтому Лукич очень нервничал! Он ведь, во-первых, киборг. А киборги в Васюганье, гм… Как водолазы в пустыне, только хуже. Во-вторых, Лукич непосредственно отвечает за все магтех-контуры внутри и снаружи нашего заведения — кроме системы браслетов. В-третьих, Лукич кхазад! А кхазады — парни хозяйственные и бардака не любят. Собственно, как и я. Бардак — и угроза хтонического Инцидента, даже не знаю, что мне больше не по душе!

Поэтому мы с гномом облазили весь «рунный» периметр — на самом деле, помимо рун, там было много всего: и «подвешенные» заклинания, и ритуальные «закладки», и эфирные ловушки. Когда закончили, у меня в блокноте стояло сотни три галочек — «проверено, сработает». Периметр тут сделан действительно хорошо, многоуровнево. Уж на что я — после одних давних событий — тревожусь насчет защиты от Хтони, здесь можно было только сказать «фух, слава Илюватару». Что Лукич немедленно и озвучил.

Вообще, в камере я неожиданно отказался миротворцем, парламентером и третейским судьей. Потому что в какой-то момент обнаружилось, что Лукич и Солтык Маратыч терпеть друг друга не могут.

Разногласия у них всегда были какие-то дурацкие: к нашему тюремному быту не имели отношения, зато идеологическую глубину — бесспорную. Соответственно, один был илюватаристом, второй — мистиком, один — за киборгизацию, второй — против; один боролся за экологию, второй — отрицал ценность этой борьбы… Один был за царевича Дмитрия, другой — за Василия; один открывал форточку, другой закрывал… а, нет, тут уже дело касалось реальных интересов! В общем, тот раз, когда я привлек их к начертанию контура для отправки элементаля-гонца, оказался единственным, когда эти двое что-то делали вместе.

После того, как я расшевелил здешний образовательный процесс, Лукич и Маратыч начали также состязаться за умы и души учеников. Как и я, оба теперь вели полноценные занятия — и вот Лукич, сверкая огнем глазного импланта и потрясая протезом руки, декларировал, что инженерный магтех — это главное, в чем надлежит разбираться магу, а Маратыч, мохнатой горой возвышаясь над кафедрой, пищал тонким голосом о превалирующем значении алхимии и исследований в области хтонической биологии. При этом ни один, ни другой собственно магами не были, но в теории разбирались неплохо.

Поэтому фанатами Лукича стали Степа Нетребко, у которого глаза разгорались при виде имплантов (я бы на месте Лукича опасался!) — и, внезапно, Максим Саратов. Этому нравились чертежи и вообще черчение. Снага мог долго сопеть и чего-то там кружить циркулем, хотя явно не до конца понимал расчеты.

А вот к Маратычу на его занятия из подвала отрезков являлся Бледный. Я как-то раз заглянул на такой урок: Маратыч соловьем пел, мол «жучки падают в чан с дивной избирательностью» — так Бледный едва шею не свернул, внимая лектору.

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому-то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие-то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку — Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил — свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем — тебя будит Маратыч, что-то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который — как ни крути! — а был прав.

Толку-то от покрашенной спортплощадки? От «кулька», где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать — понимать хотя бы, что вообще для них исправление. Они здесь — зачем? Потому что турник покрасить — дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук-тук.

— Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей. Но…

— Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а⁈ — встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

— На три градуса выше, чем в казармах, — отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

— Ваше! — тут же орет Беломестных, — высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей-богу, он сейчас скажет «выйди и войди как положено».

Опускаю глаза долу.

— Так точно, Ваше высокоблагородие. Понял. Виноват.

— Ну так вот, Немцов! Я у тебя, стерлядь, не спрашиваю, сколько в казармах! Я у тебя, понимаешь, спрашиваю: почему! У меня! В кабинете! Холодно! Как у снегурки! В…

— У пингвина, Ваше высокоблагородие. Всё-таки у пингвина.

— Совсем охренел⁈

Я произвожу пару несложных трюков: в кабинете становится немного теплее, а вот орет Дормидонтыч не очень громко. То есть, он, конечно, сильно орет… но мне слышно не очень. На него мне воздействовать браслет не дает — а на давление в комнате ведь могу же!

Дормидонтыч громко сопит, смотрит на меня, как солдат на вошь. Решает, что хватит с него. Или с меня. Буркает:

— А ну, чаю дай!

Чайник у него в углу кабинета, аккурат за бюстом Дмитрия Иоанновича. Горячий.

— В чашку налей и сахару ложь побольше, — командует Дормидонтыч.

— Ложь во спасение, — откликаюсь я.

— Чего?

— Ложь во спасение — это неправильно, говорю. Правильно — «клади».

— Немцов, ять! Потрынди мне тут. Три ложки ложи, понял? С горкой.

Я выполняю его указания, начальник хватает чашку и начинает со вкусом сёрбать, погружая роскошные усы в чай.

— Ну, чего пришел? Говори.

— По двум вопросам.

Стараюсь держаться максимально корректно — мне важно, чтобы он меня услышал и согласился. Плохо вот, что Егор недавно уехал. Нужно было с ним вместе идти на прием.

— По двум, ишь… Излагай.

— Вопрос первый — так называемая «отрезочная».

— И что там стряслось?

— Ничего не стряслось, Фёдор Дормидонтович. Но стрясётся. Если этот притон не закрыть.

Поскольку начальство любит, чтобы ему сразу предлагали решения, я и предлагаю:

— Готов заняться этим вопросом. У меня уже доски отмеряны и профнастил: заколотим вход аккуратно, надежно. Красиво.

Смотрю в моргающие глаза Беломестных: тот не въехал. Надо пояснить:

— Подвал этот, кроме отрезков, никем не используется. Давайте его попросту закроем? Вы только добро мне дайте, Федор Дормидонтович.

— Хе! Много ты понимаешь!

Его высокоблагородие допивает остатки чая.

— Ты, Немцов, хоть и ученый, и маг к тому же, а в этом деле не разбираешься.

Кажется, его очередь пояснять.

— По-твоему, Немцов, зачем нам система эта? Отличники, масса, отрезки? А?

Любопытно, что это второй вопрос, по которому я пришел. Отвечаю:

— Система эта, во-первых, нужна для контроля. Чтобы было возможно и наказание, и поощрение: движение по шкале и вниз, и вверх.

— Кумёка, Немцов! А второе?

— Во-вторых, Федор Дормидонтович, есть поговорка такая: хочешь что-то проконтролировать — измерь. Ваше ведомство тут занимается исправлением воспитанников, — сбиваюсь на миг, — воспитанников и нас, взрослых. Так вот. Чтобы контролировать исправление, нужна шкала. В нашем случае — на браслете. Желтый, зеленый, красный. Ведь так?

— Молодец, соображаешь, доцент, — радуется Дормидонтыч. — И сказал хорошо как, а? «Хочешь проконтролировать — измерь…» Цицерон! Я теперь тоже так говорить буду! Ну-ка, налей мне чаю еще!

Ей-богу, не ожидал, что Беломестных знает Цицерона. А впрочем, может, я о нем чересчур плохо думаю? Подполковник всё-таки! С жизненным опытом мужик…

— Только насчет отрезков ты не прав, — просвещает меня мужик с жизненным опытом. — Учет, контроль… Это еще не всё! Вот скажи мне, кто там у нас в отрезках?

— Ну как же. Бугров, Гортолчук, Разломова, Увалов…

— Вот! — перебивает меня Дормидонтыч, кидая четыре куска рафинада в чай. — Эльфы! Тонкие натуры!!! Думаешь, так случайно вышло? Э, нет!

Подняв толстый палец, важно встопорщив усы и уставившись на меня глубокомысленным взглядом, он изрекает:

— Со-ци-аль-ная динамика! Понял, Немцов?

— Что это в данном случае значит?

— А то и значит! Что вот такие снежинки эльфийские скатываются на самый низ. И это, Немцов, хорошо!

— Почему? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Потому что, Макар Ильич, в таких условиях куда выше шанс стресс-инициации! Каковые являются нашей третьей и главной целью! Вот так-то!

Беломестных самодовольно сёрбает, я в досаде прикусываю губу. Как же я ненавижу этот подход! И всегда ведь сторонники выставляют его как некое тайное знание, верх практической философии. Мол, вы тут, конечно, можете рассуждать о гуманизме, но мы-то знаем, как дела делаются…

Тоже мне, тайны арагонского двора. Впечатляет лишь тех несчастных юных магов, которые этот подход на себе испробовали. «Это что значит, вы меня специально мучили? — Добро пожаловать в реальную жизнь, сынок!» Ненавижу такое.

Делаю медленный вдох и выдох.

— Федор Дормидонтович. При всем уважении. Система не обязательно должна быть такой. Стресс может быть позитивным тоже. Помните, несколько лет назад в газетах писали — «феномен Пепеляева-Гориновича»?

Беломестных хмыкает.

— Ну-у! Что предлагаешь?

— По инициативе Егора Строганова в колонии вводятся элементы самоуправления. Я полагаю, это очень правильно.

Дормидонтыч при упоминании Егора морщится, но тут же напускает на себя деловой вид.

— Так. Продолжай.

— Я, Федор Дормидонтович, считаю: самоуправление важно распространить на самый главный аспект.

— Это на какой?

Развожу руками:

— Который мы только что обсуждали. Измерение своего исправления! Движения вверх или вниз. Понимаете?

Начальник глядит на меня с каменным лицом, поэтому торопливо поясняю:

— Воспитанники должны понимать, что это за шкала такая, иметь возможность обсудить это. А в идеале — сами определять, кто из них в какой зоне.

…Беломестных начинает хохотать.

— Сами? Ты чего, Макар, им предлагаешь решать, кто масса, а кто отрезок? Они тебе нарешают! А-ха-ха! Хо-хо! Да ты блаженный, Макарушка!

— Так что же, — рявкаю я в ответ, — лучше, когда мы их гнобим и уродуем, лишь бы ребята с отчаяния инициировались? Так, что ли⁈

Гляжу на него в упор.

Беломестных опрокидывает на китель остатки чая.

— А-а, зараза!!! Пошел вон, Немцов! ВОН, Я СКАЗАЛ!

Перекрывая начальственный рык, в зимних сумерках за окном раздается вой. Нарастающий вой. С севера!

И тут же ему вторит другой. С запада, кажется. И с востока!

— Э… Это чего, Немцов⁈ — бормочет в недоумении Беломестных, перестав орать.

— Это Инцидент, Федор Дормидонтович, — отвечаю я. — Руны срабатывают. Если кто-то сейчас за воротами — срочно внутрь! А вообще, можете не волноваться. Периметр тут профессионально устроен.

И добавляю, не удержавшись:

— В отличие от всего остального.

— Во-о-он пошел! — снова орет подполковник. — Потрынди мне тут! У меня Инцидент, а ты!!!

Пожав плечами, направляюсь к двери. Беломестных хватается за телефонную трубку, таращит глаза.

— Стой! Макар! Ты говоришь, мы тут под защитой?

— Как у Фродо за пазухой, Ваше высокоблагородие.

— Эт-то хорошо… Но что с Тарой?

— А вот Таре я, Федор Дормидонтович, не позавидую.

Беломестных, так и не подняв трубку, опять кладет ее на рычаг. Трет переносицу. Глядит на меня растерянно.

— Ч-черт… А ведь там Егор.