Кому много дано. Книга 2

Глава 22 Чемодан с двойным дном

И снова медблок — словно и не уходил никуда. Только Гундрука на соседней кровати больше нету. И не так дымом пахнет.

И день — в окно, в которое вчера тыкался носом Степка, светит солнце.

Присоски у меня на груди, конечно, снова на месте — Пелагея Никитична бдит, регламенты — наше всё.

Преодолевая желание вскочить и срочно побежать узнавать новости, прислушиваюсь к себе.

Что я? Кто я? Ощущения вот какие: словно мне вчера на голову надели мешок, а теперь опять сняли.

Снова чувствую ток эфира вокруг. Не просто чувствую, а могу зачерпнуть. Однако… воспринимается это совершенно иначе.

Раньше эфир для меня в первую очередь управлял воздухом, потоками ветра. Мне даже странным казалось, что для кого-то магия может быть иной. Эфир — почти равно воздух, логично же! Возмущая его и колебля, я мог устроить невесомый сквозняк или грозный смерч.

Теперь… потоки эфира налились весом, тяжестью. Но не все. Другие по-прежнему оставались тонкими, наилегчайшими. И это никак не было связано с воздухом, а было… с сутью вещей. То самое, о чем толковали йар-хасут! Я далеко не всегда понимал, что вижу. Но оно было, я мог его увидеть и оценить. Этакий узор бытия. Только, в отличие от воздушных потоков, я не мог этим манипулировать!…Или мог? Вчера же я что-то сделал…

Открывается дверь, в палату заглядывает Пелагея Никитична.

— Очнулся? Как самочувствие? Ну, Строганов, ты даешь! Ты, это самое, как его… чемодан с двойным дном, вот!

Пожалуй, не то, что хочешь услышать от доктора! Но вообще-то она права.

— Лежи, — произносит свою всегдашнюю мантру Пелагея Никитична. — Сейчас позову Макара…

Является наш Макар Ильич. Изрядно помятый, но бодрый. Линия бороды кривоватая: неделю, небось, не ровнял.

Жмет мне руку. Выпроваживает докторицу:

— Вы бы чаю поставили, Пелагея Никитична, а? Мы с вами чаю потом попьем…

— Чаю-то мы попьем, а вот с Егором у вас десять минут, не больше! — отвечает та. — Моя обязанность, как инициировавшийся в себя пришел, из Надзорной экспедиции специалистов звать! А не воспитателя… Тем более, тут такой случай!

А я, покуда они разговаривают… внезапно кое-что понимаю. Это у неживых объектов суть вещей неподвижна. А вот у разумных… Я вижу в эфирном поле некоторые блоки, и значение этих блоков мне непонятно. Но они… могут двигаться.

— Пелагея Никитишна, — говорю я с койки, пока женщина не ушла, — а вы, получается, ночь плохо спали?

— Да уж, — фыркает докторица, — твоими молитвами, Строганов.

— А хотите, — я говорю наобум, но уверен, что всё получится, — а хотите, я вам недосып уберу? Ну то есть, не уберу, а поменяю… Хотите?

— На что это ты его поменяешь? — удивляется та.

А и правда, на что? Вон, у Немцова точно такой же недосып и усталость… Можно, конечно, эти два недосыпа поменять местами — если оба, и Пелагея, и Макар, согласятся, — но толку-то? Шило на мыло, в лучших традициях йар-хасут.

— Егор! — неожиданно рявкает Немцов. — А ну перестань! Что за безответственные манипуляции⁈ Вы идите, Пелагея Никитишна, идите…

Захлопывает за докторицей дверь и поворачивается ко мне.

— Итак, десять минут, ты слышал. Мои новости: все воспитанники живы-здоровы, все на месте. Аглая вытащила тебя… из этих катакомб. Тебя и Шурика. Шурик в камере, на сей раз не выберется. Длинный тоже в колонии, под моим контролем. Де факто мы вернулись к той точке, в которой были вчера. Разница в том, что показания обоих наших жуликов уже отправлены по почте Пожарскому. Только вот у Аглаи инициация, у тебя черт-те что, а гоблин скулит, что пятнадцать лет тренировок у него отобрали. И теперь ты рассказывай, что там у тебя вчера приключилось! Аглаю я уже расспросил, но нужна твоя точка зрения.

Рассказываю. По мере повествования лицо у Макара Ильича вытягивается всё сильнее.

— Теперь хоть немного понятно, — бормочет он.

— Понятно — так объясните!

— Ты действительно дважды… то есть, выходит, трижды… Короче, ты снова инициировался, Егор!

— Это я уже и сам понял.

— Да, конечно, все признаки налицо. Формальные. Но сама ситуация! Я о подобном не слышал. Известен редчайший феномен — «двойная инициация», при ней маг осваивает одновременно два профиля. Но вот такая замена⁈

Немцов расхаживает по палате, дергает себя за бороду.

— Нет, сама по себе новая инициация очень логична. Пустота, возникнув, заполнилась! У тебя был стресс, и место для этого подходящее, и прочие обстоятельства… А само по себе лишение магии, возникновение пустоты… Нет, ну это тоже феномен, возможный теоретически… Йар-хасут отнял у тебя дар к аэромантии через эту свою магию мены, допустим… И в тебе немедля проснулся второй ваш родовой дар! Ты ведь из ветви сибирских Строгановых, всё верно? Тех, которые много лет назад породнились с гномами?

Киваю.

Я сам эту историю понял не до конца. Но — да. Исторически Строгановы — аэроманты. И в эпоху, когда в этом мире происходило покорение Сибири, одна из ветвь заключила брачный союз с кхазадами. Какими-то очень особенными… местными. Браки двух рас почти никогда не приводят к появлению потомства — полукровки, такие как Вектра, явление супер-редкое, — а когда это случается, стерильны оказываются сами потомки. Но… Строгановы применили магию. (Я, кажется, даже знаю, какую!) Род продолжился.

И в крови нашей, сибирской ветви — Гнедичи-Строгановы вместе со Строгановыми-Бельскими тут, получается, пролетают мимо! — в моей крови осталось немного гномской. Отсюда и плечи, и фигура такая… тяжелоатлетическая. Бородой до глаз не зарос — и на том спасибо.

И, значит, эта вот магия… по той линии?

Вспоминаю намеки Чугая — ведь он не врал! Барельефы…

Всё сходится!

— И что это за магия такая? — наконец, спрашиваю у Немцова я. — Я теперь вообще кто? Чему дальше учиться?

Тот хлопает меня по плечу.

— Вот это отличный вопрос, Егор! Горжусь! Нет, правда! А ответ на него простой: в любой непонятной ситуации изучай академическую магию!

— Ну спасибо…

— Нет, правда, Егор! — повторяет Макар Ильич. — Потому что ты теперь, строго говоря, ритуалист. Но особенный! Ты де факто специалист только по одному ритуалу. Притом завязанному на твою кровь. То есть одновременно и творец этого ритуала — и его условие!

— Ритуал мены.

— Да. Предусматривающий, как я понимаю, обмен некими составляющими личности между разумными. С их — очень важно! — добровольного на это согласия. Это очень понятно, и, гхм… — Немцов запинается, — я, честно говоря, очень рад, что есть такое условие, Егор.

Разглядываю разновесные кирпичи, из которых сложен Немцов. Ну да. Без согласия хрен тут чего подвигаешь… Тру лоб.

— Очень рады, Макар Ильич… почему? Потому что иначе — имба?

— Не знаю, что такое Имба, Егор, если ты не про ту речку в Восточном Васюганье. А рад я по двум причинам. Потому что, во-первых, если б такие штуки ты мог без согласия хозяев проворачивать — здесь бы не задержался. Несмотря на весь тутошний бардак. Тебя к Поликлиникову бы забрали, для опытов.

— Чего⁈ — я аж кашляю.

— Да неважно. Ну а во-вторых… Во-вторых, человек слаб, Егор! Лучше нам иных соблазнов не испытывать.

— Слаб — так теперь подкрутить можно, — ворчу я.

Эйфория — от того, что магия не ушла! — продолжается. Немцовская философия не особо меня впечатляет.

В это время дверь в палату вновь открывается.

— Прибыли из Надзорной экспедиции, — предупреждает нас докторица. — На проходной уже, допуски оформляют. Сворачивайтесь, Макар Ильич! А то наругают меня. Чай вскипел!

И как-то слегка плотоядно поглядывает на Немцова. Тот со вздохом шагает за ней.

— Так что мне надзорным-то говорить, Макар Ильич⁈ — торопливо уточняю я.

— Так всю правду и говори, — поясняет Немцов, за попу толкая Пелагею Никитичну дальше по коридору, а сам опять сунувшись в палату. — Всю правду о своем новом даре. Чтобы зарегистрировали! Ну а про саму ситуацию…

Он подмигивает:

— Про саму ситуацию ничего не понятно, да? Как там Шурик оказался? Как Аглая? Как ты? Загадошно!!! Ничего, Фаддей Михайлович лично разберётся. Надо нам только к нему сходить, Егор! И как можно быстрее, пока надзорные с бумагами возятся. Я, кстати, планшет совершенно случайно забыл на соседней койке. Там все наши секретные материалы отфографированы, ну и квитанции с почты — в отдельной папочке. Оригиналы отправлены… доверенному лицу, я тебе о нем говорил.

Я в ответ тоже подмигиваю Немцову, кивая в ту сторону, где у Пелагеи Никитичны дежурка и самовар — и наш воспитатель исчезает слегка сконфуженно.

Закатываю глаза. Вот и чего он кочевряжится? Видно же, что нравится ему Пелагея эта — и домашнее варенье ее, и прочие достоинства. Она еще ничего, при щадящем свете сходит за милфу, или, как тут говорят — ягодка опять. Нет, этому интеллигенту обязательно нужно изойтись в рефлексии. А впрочем… похоже, вот то склизкое пятно в его внутреннем мире, что я сперва принял за своего рода паразита — несущая конструкция. И она — чувство вины.

Стоит как-нибудь с этим разобраться, только не магией мены, а по старинке — сесть вдвоем за бутылочкой, двужилка в Сибири знатная. Но сначала неплохо бы пережить разборку с могущественными врагами.

Потому что в том, что не касается его самого, Немцов, как обычно, прав. Надо идти к Фаддею. По-родственному, так сказать, порешать вопросики. Особенно удобно, что жандармы Надзорной экспедиции наконец прибыли и имеют ко мне весьма конкретный интерес. Страховка, так сказать, от неожиданного несчастного случая — что потом дедушка скажет государевым людям о новоявленном маге с уникальным даром? Временная, конечно, страховка, но в оставленном Немцовым планшете — постоянная.

Надеваю ботинки и оглядываюсь в поисках своей куртки — вот и где ее теперь искать? За утрату казенного имущества могут рейтинг понизить… смешная мысль. Впрочем, за окном тихий солнечный день, дойду до административного корпуса и в рубашке. Это сколько же я провалялся? Жрать охота, но ничего, перетерплю, а то в прошлый раз попытка поужинать привела к непредсказуемым последствиям. Вот спасу мир, пока хотя бы в виде отдельно взятой колонии — и заверну в столовку.

Солнышко играет на россыпи свежего снега, а я иду уличать попечителя колонии в работорговле. Хорошо! По пути всматриваюсь новым зрением во всех встреченных. Интересно устроены разумные, сложно. Много всего в нас намешано.

Фаддей Михайлыч по обыкновению сидит у себя в кабинете. Мерцает монитор, по столу разложены картонные папки — в порядке, который выглядит решительно несовместимым с какой-либо деятельностью. Смотрит на меня пару секунд, словно силясь припомнить, что я за хрен с горы и как на меня следует реагировать. Потом спрашивает, старательно имитируя участие:

— Егор! Как твое здоровье? Слышал, ты в лазарет угодил.

Но я смотрю не на притворно-озабоченное выражение лица, а дальше, глубже — как умею теперь. И с трудом удерживаюсь от того, чтоб не присвистнуть.

Внутренний мир господина попечителя — руины. Составляющие личности кое-как привалены друг к другу, многие откровенно шатаются. Словно дом, из-под которого выдернули фундамент.

Наверное, я собирался гневно вопросить что-то вроде «Как тебе, крокодилья твоя душа, не стыдно обрекать на рабство и без того обиженных жизнью подростков⁈»

Но спрашиваю совсем другое:

— Что он у тебя отобрал? Что ты отдал этому йар-хасут, Чугаю? И на-хре-на? Ну вот что, насколько прям нужны были деньги? Почку продать не проще было?

— И деньги тоже были нужны, — Фаддей ничуть не удивляется моим расспросам. — Я… проигрался слегка, долги образовались. Но главное — Чугай просил только то, от чего я сам мечтал избавиться.

— Это как? Ну, типа, что?

— Меня тогда подагра чуть не доконала, — охотно делится Фаддей. — Всегда любил мясо и вино, вот и… Это адская боль, Егор, как приступ ударит — ногу просто отрезать хочется. Зелья, правда, чуть помогают, но от них такие побочки… Когда Чугай предложил подагру мою забрать, я поверить не мог, что он плату за это не требует, а, напротив, предлагает.

Усмехаюсь. Болотный народец — прирожденные наперсточники. Те тоже сначала позволяют лоху выигрывать. Дают, так сказать, распробовать вкус победы.

Я-то думал, из Фаддея придется эту историю клещами вытягивать, а он вон какой разговорчивый… рад, похоже, поделиться ну хоть с кем-то. И наверняка понял уже, что я все знаю. Но даже не боится по-настоящему.

— Еще я в ту пору курил много. Даже среди ночи просыпался, чтоб подымить — и не по разу. Весь провонял, а была одна дама — она табачного дыма не выносила… И пагубное пристрастие к табаку Чугай забрал.

Нынешнего Фаддея трудно представить себе увлеченным дамой. Или курением. Или хоть чем-нибудь.

— Таким манером я и от напастей избавился, и деньгами разжился. Уже почти было раздал долги, то есть, собирался раздать. Но… заглянул в одно местечко, так, случайно. Ставили по маленькой. Карта шла — начал с ва-банка на пульс, и тут же пасс, две картины с бланком! Туз пришёл — сердце ёкнуло. Поставил на зеро, просто забавы ради — и снова зашло!

Фаддей дышит чаще, в голосе — возбуждение, глаза блестят. Сейчас он слегка напоминает себя прежнего. Того себя, которого продал Чугаю.

— Раскачал банк, тянул до улучшения — фортуна будто смеялась: давала ровно на одну расписку. А потом — бац! Потянулся за серией, сорвал куш на королевской четверке… и тут же словил контрпасс. Всё, свеча догорела. Карта умерла, шансы ушли в минус. Осталось смотреть в потолок и прикидывать, насколько я глубже увяз в долговой яме, чем был до этого захода.

— И что же ты отдал Чугаю?

— Страсть к игре. Азарт. Кураж… Сам чучелу эту умолял: мочи моей больше нет, забери, освободи от греха.

Ясно. Фаддей отдал йар-хасут фундамент своей личности.

— И что, ради вот этих глупых игрулек ты подростков в рабство продавал?

— Ну почему сразу в рабство? На контракт… А кто не в рабстве в этой жизни? Это ж отрезки, им все равно кроме каторги ничего не светило. Там бы они и пары лет не протянули, а на контракте все зависело бы от них. Я давал им шанс. Всегда можно заслужить милость хозяина. Вот эта огненная эльфиечка — ну потерпела бы немного, а потом прыгнула бы к Агафурову в койку и зажила бы припеваючи.

Эх, а я уже почти начал эту гниду жалеть. Протягиваю включенный планшет.

— Ознакомься. Оригиналы в надежном месте. Если хоть волос упадет с моей головы — или с голов тех, кто под моей защитой — отправятся прямиком в Сыскной приказ.

Фаддей хватает планшет двумя руками и вчитывается. Даю ему минут десять и лениво спрашиваю:

— Н-ну, что будем делать?

Родственничек откладывает планшет, выхватывает из кармана свой телефон и бледными губами шепчет:

— Я маме позвоню…

Черт возьми, это даже как-то обидно. Я преодолевал, превозмогал, крушил мелких врагов, чтобы дойти до финального босса — а он маме звонит…

Фаддей тычет в смартфон — и тут же раздается бойкая мелодия. Из коридора.

Она быстро приближается.

Дверь открывается, и в кабинет не входит — вплывает Олимпиада Евграфовна. Это в ее руках — трезвонящий телефон. За ней семенит Карась, тащит чашку чая на блюдце.

— Егорушка, родненький! — ахает добрая бабуля. — Ну как ты, живой, целый? Я едва прослышала, что с тобою стряслось, сразу села в автомобиль и велела шоферу гнать со всей мочи!

Дважды моргаю — и смотрю на старуху так, как умею теперь. Челюсть падает — хоть рукой подбирай. Не то чтоб я многих успел разглядеть в подробностях для сравнения, но сразу ясно — передо мной такое, что редко встретишь. И хорошо, что редко.

Бабуля внутри — монолит. Огромная серая глыба. Никаких страхов, сомнений, подавленных и не очень устремлений — того, что делает нас нами.

Фаддей вскакивает со своего кресла, смотрит на мать со смесью надежды и ужаса. Кивает на планшет Немцова и сбивчиво блеет:

— Тут… я не думал, что так далеко зайдет… я очень виноват, мама. А они… вот.

— Замолчи, — холодно бросает ему Олимпиада, неспешно усаживается в попечительское кресло, берет планшет и бегло читает текст на фотографиях. Она уверенно перелистывает картинки — никакой тебе старческой робости перед техникой.

Долистав, Олимпиада поднимает глаза на сына. В ее взгляде нет ни гнева, ни ужаса, ни даже омерзения, а одно только слегка брезгливое разочарование. Фаддей бледнеет и отступает на пару шагов.

— Вон, — бросает старуха, и Фаддей, пятясь, выходит за дверь. За ним, прикинувшись ветошью, выскальзывает Карась.

Старуха прямо глядит на меня — никаких больше задушевных причитаний.

Кажется, вот это — настоящий босс.