Кому много дано. Книга 2

Глава 21 Перфоманс и его зрители

— Что-о-о⁈

Одновременно со мной Сопля, который, кажется, от избытка чувств шлепнулся на пол на задницу, тоже вопит: «Что-о-о⁈»

— Магию, — приговаривает Чугай, — то бишь аэромантию. Всю! И вторую ступень, и базу пустоцвета. Без остатка!

— Да ты совсем охренел, — выдыхаю я.

Чугай отстраняется.

Ухмыляется:

— Право слово! Что за базарные выражения, Егор Парфёныч! Как говорится, не любо, так не бери. Вот только должен твое внимание обратить на одно обстоятельство!

Он торжественно простирает руку, указывает на Аглаю. Та в своем каменном закутке ворочается, щупает голову… Кажется, приходит в себя.

Чугай продолжает:

— На нет, как нам всем известно, и суда нет. Но! Если ты отказываешься… Что же. Я просто отправлю твою подружку… дальше. Туда, где ее уже ждут. Кажется, хм, там какой-то магнат из западной юридики… Я в этих ваших раскладах не очень силен. Однако… Нашу красавицу ждет кабальный контракт, подразумевающий полное подчинение тому господину… как его, Агафуров? Подавление личной воли! Служение! Ну а если девица не осозна́ет своего счастья и контракт исполнять не захочет, господин Агафуров избавится от нее тем или иным образом… Вряд ли убьет, конечно. Скорее — перепродаст. С ее талантами из нее может получиться отличная, хм… живая бомба. Воспламеняющая взглядом, хе-хе! Хотя, есть такие опасения, одноразовая.

— Аглая никогда не согласится «служить»! И подчиняться никому не станет.

— Да ладно, есть методы. Например, со вживленными под кожу червями, по команде хозяина начинающими грызть тело изнутри, все на всё соглашаются. Впрочем, какая твоя печаль, Егор? Как говорится, с глаз долой — из сердца вон. А я тем самым просто сделаю то, чего ждет от меня мой бизнес-партнер. Ну и замечательно! Приятно делать приятное. Даже гоблинам.

— А где, кстати, — произношу я просто, чтобы потянуть время, — где этот твой бизнес-партнер? И, кстати, как так вышло, что ты вообще рассматриваешь возможность нарушить договор с ним?

Чугай щелкает пальцами.

На другой стене — против картинки с Аглаей — возникает еще одна.

Шурик. Гоблин тоже сидит в пещерке, в позе медитации. Глаза закрыты. Но видно, что медитация не задалась. Шурик кусает губы, дергает ухом. Пытается уловить что-то.

— Нет, он нас не слышит, — с тем самым смешком, светским тоном поясняет Чугай. — Тут такое дело… Их, с позволения сказать, артель не заключила со мной постоянного договора. Дорого! Вот точно как вы сейчас, Егор Парфенович, рожу кривили. Поэтому мы сговорились на разовые заказы. Я делаю — и мне платят. Конечно, от плательщика уже немного осталось, но кое-что я еще урву. Йар-хасут умеют довольствоваться и малым. Ну а если я свою часть не исполняю — тогда, как мы сегодня решали, на нет ведь и суда нет!

Чугай снова перегибается через чашу.

— Решайте, Егор Парфёныч. Решайте прямо сейчас! Ждать не буду! Я ведь не какой-то торгаш, как те, в Изгное. На выгоду мне плевать. Для меня мена — путь к могуществу. И еще искусство! Перфоманс: знаешь, небось, это слово? Да? Тогда, Егорка, решай! Как скажешь, так и случится!

Чугай, точно Дауни-младший в старинном меме, широко распахивает руки. С потолка ударяют цветные софиты — один подсвечивает темницу Аглаи. Девушка крупно дрожит и редко, тяжело дышит.

— Наша девочка приходит в себя, — с удовольствием отмечает Чугай. — А товар лучше отправлять примаринованным, я же не хочу ронять свою торговую репутацию! Поэтому выбирай, Егор! Считаю до трёх! Р-раз!

— Погоди, — ору я. — Чугай, погоди!

— Два!

— Стой, Чугай! Допусловие к сделке! Если я соглашаюсь — отдашь мне гоблина?

Чугай строит скорбно-серьезную мину, потом просветляется и бесшабашно машет рукой.

— Забирай нахрен! По рукам?

— Сначала отдай его! В знак доброй воли, понял?

— Так и быть, держи!

Один из экранов гаснет; из ниоткуда на пол пещеры шлепается потрясенный Шурик. Он плотно обмотан какими-то ржавыми цепями, рот заткнут тряпкой.

— В упаковке! — орет Чугай. — Упаковка за мой счет, Строганов, это подарок! Но только если заключим сделку! Только тогда!

Гоблин пучит глаза и мычит. Сопля похлопывает его по ноге: мол, держись, братан! Шурик безуспешно дергается. Да уж, силен Чугай — за мгновение подарочек упаковал. А я-то надеялся его одним ударом прихлопнуть. Нет, не выйдет. Между тем…

— Два на ниточке! — заявляет Чугай. — Решайся, Егор, ну? Ну⁈

А у меня в голове за секунды проносятся целые табуны мыслей. Переживаний. Эмоций.

Где-то там, на фоне, слышится голос Степки. Даже не голос — вопль. «Она, ска, придурошная, она сама виновата!»

Плач Аглаи: «Я конченая!»

Чья-то — не знаю, чья — рассудительная мысль о том, что в Государстве Российском маги — это элита. Элита такого рода, какой у нас, в нашем мире, попросту никогда и не было! А простецы обречены быть вторым сортом.

Огромная, безграничная жалость, жадность, страх потери; ужас от одной только мысли лишиться того, к чему я уже привык, что стало частью меня — магии.

И еще одна мысль. Точно моя.

Главная.

В тот, прошлый раз, когда Чугай предложить мне отдать вообще все воспоминания о Земле… я это отверг. И отверг вот почему.

Потому что, лишившись их, я бы перестал быть собой.

А это страшнее всего.

Моя Настя в период увлечения книжками по психологии вычитала оттуда слово «самость» и очень его полюбила. Бесила меня этим словом жутко.

Вот если бы я ту память отдал, то самости бы и лишился.

Но…

Сейчас, если я не спасу Аглаю — какой бы она вздорной, вредной, да что уж там — мерзкой! — ни была; если я ее не спасу, эту самую самость потеряю тоже.

Заполучу дырку внутри, в душе — которую не закроешь ничем.

В конце концов, как мужчина себя уважать перестану.

Потому что магия — инструмент.

Инструмент я себе новый найду.

А другого себя у меня для себя, к сожалению, нет.

Поэтому…

— Два на сопельке! — орет радостно Чугай и подмигивает Сопле — тот валяется на полу в экзальтации. — И-и…

— Я согласен.

— … Уф-ф.

Чугай протягивает мне руку над чашей.

Жму ее. Кажется, хлещет из ладони кровь, пачкая князю этих мест руку.

Наплевать.

— Тогда — сделка, — хриплым, серьезным голосом Фаддея Михайловича говорит Чугай. — Как было издревле, призываю сей зал в свидетели!

Его бельма лопаются. С потолка сыплется конфетти.

Из глаз Чугая истекает сияние. Разноцветное, как его идиотский наряд, как лучи виртуальных прожекторов. Как космос на фотографиях «Хаббла».

Весь зал вздрагивает, от чаши разносится гулкий стон.

Сопля с пола шепчет про «великую мену, какой не бывало прежде».

А я… чувствую, как лишаюсь магии. И это просто невыносимо. Как будто самое мерзкое, тянущее, сосущее чувство, что я испытывал в жизни — может, голод, а может, тревогу — выкрутили на максимум, а потом усилили в десять раз. Я точно воздушный шарик, из которого утекает… воздух!

Опять хватаюсь руками за чашу, снова режусь — не больно, не до того!..

…Ну а Чугай напротив, от восторга словно раздулся. От восторга и от торжественности. Орет:

— Йа-а совершил самую великую мену, неслыханную от начала времён!! Мену над менами! Выкусите, Владыки! Выкусите! — и он, натурально, крутит фигу, тыкая ею в пол. — Чувствуете? Все чувствуете⁈

Мне плохо видно, но, кажется, князь буквально парит над полом. Как… воздушный шарик! Из меня утекает магия — в него вливается, меня шатает — а Чугай воспарил, ска!

…А в пещере ревет ураган. Мы вроде как в «оке бури», хотя вон Шурика ветер просто колотит об пол. Пещеру, кажется, сейчас разнесет на части.

Чугай, медленно поднимаясь под потолок, продолжает вещать — звездный час, дождался!

— Смотри на меня, Изгной!!! Да! Да! От верха до низа, от ряски в окнах болот — до Дворца Владык! Смотри слепыми глазами и сквозь — на меня-а-а-а! Пустоши и туманы! Омуты и холодные камни! Черные корни и мертвые, что лежат во мху! Все смотрите! Йа-а — Чугай — ВЕЛИК!

Ветры треплют его сюртук и седые волосы, глаза мечут цветные лучи. И…

ГРОХОТ.

Я падаю рядом с чашей — сознания не потерял, но хреново мне так, кажется, никогда не было. Почти ничего не слышу, перед глазами — цветные пятна.

Наконец, понемногу прихожу в себя. Пятная постамент чаши кровью — встаю. На полу трясется Сопля. Шурик явно пытается что-то сделать с цепями, глаза вытаращены, из одного уха, кажется, тоже течет кровь. Рядом слабо ворочается… Аглая.

А Чугая нет.

Проковыляв к Шурику, от души прописываю ему по роже — чтобы не дергался. Гоблин затихает. Потом шагаю к Сопле. Приподнимаю того к себе за ворот пальто.

— Свершилась великая мена… — бормочет карлик.

— Где Чугай? — встряхиваю его хорошенько.

Сопля разводит руками.

— Где Чугай, спрашиваю? Куда он делся?

— Свершилась великая меня, мой господин… Великая, но неравновесная…

— Что это значит?

Сопля кряхтит.

— Так бывает, мой господин, что йар-хасут заключают неравновесные сделки. Натура наша устроена так, что… это вредит нам. Посему каждый занимается своим делом. Вышние йар-хасут ищут малых сделок, срединные — сделок серьезных, ну а великие сделки… Великие — это удел Владык.

— Ну и?

— Чугай — он… Он всегда считал, что достоин большего. Что он сам — как Владыки. Он себя немножечко переоценил. А еще и азарта себе наменял…

— То есть…

— Он лопнул, господин Строганов, — поясняет Сопля. — Вобрал в себя вашу магию, преисполнился, и… Вы же сами видели. И слышали.

Он ковыряет в ухе.

— Твою болотную мать, — с чувством говорю я. — Ну как так? То есть он вытянул у меня всю силу, и… даже ей не воспользовался? Просто, блин, лопнул? Серьезно??? Лопнул, ять! Даже следов не осталось!!!

Что-то стонет Шурик, по звучанию ясно — вопрос. «Чо это было?»

— Перфоманс это был, ять, — говорю я гоблину, — ты, кстати, его участник. Мы тут все поучаствовали! Изумительный болотный перфоманс! На славу вышел!

Моя сила ушла. Выветрилась. С исчезновением самого Чугая волшебные вихри… они тоже исчезли, унеслись. Теперь пещеру вновь наполняют самые обычные сквозняки. И я их, конечно, чувствую… Но лишь как самый обычный человек.

Хорошо хоть Аглая здесь. Йар-хасут органически не способны на обман, по природе своей не могут зажать обменянное, нарушить сделку. Даже в случае гибели совершившего ее йар-хасут, как я только что удостоверился.

Эльфийка приподнимается на локтях, потрясенно смотрит на меня. Кажется, она начинает понимать, что сейчас произошло.

Надо подниматься наверх. Я полагаю, шум получился такой, что Беломестных с кровати подбросило. И всех остальных — тоже!

Делаю шаг к эльфийке. Протягиваю ей руку, чтобы помочь встать — но Аглая качает головой и указывает на браслет. Надо же, лучше меня соображает. Поднимается сама, придерживаясь за стену.

— Эм… господин Строганов… — робко произносит Сопля.

— Ну чего тебе?

— Так ведь такое дело… Князь местный, стало быть, пропал…

— Ну. И?

— Удел его, значит, ничей теперь, — мнется Сопля. — А удел — ну, если сверху смотреть — он как раз в вашей вотчине, строгановский…

Соображаю, о чем толкует карлик.

Бывшие владения Чугая — это кусок аномалии, заходящий под территорию колонии. И Хтонь эту просто так отсюда не уберешь. Значит, тут будут тусить йар-хасут. Новые хозяева! Значит, Сопля меня просит…

— Судьбу уделов у нас, конечно, Владыки решают, — бормочет карлик, — но этот удел — он дальний, никто на него не зарился, с Чугаем связываться не хотели… Если, Егор Парфёныч, вы его сейчас мне пожалуете, то Владыки — они согласятся тоже! А вам ничего не стоит. А? — и умильно заглядывает мне в глаза.

То есть, было бы умильно. Если бы у него глаза были.

Уф-ф. Пытаюсь сосредоточиться. Дело важное! С одной стороны, лояльный сосед из этих болотных карликов мне тут будет очень выгоден. Сопля — это гораздо лучше, чем посторонний, незнакомый йар-хасут. С другой…

— Ты, Сопля, сам правильно сказал: мне это ничего не стоит. В чем моя выгода, а?

— Егор Парфёныч! Верно вам буду служить! Матерью-Корягой клянусь!

Морщусь.

— Клянется он… Нет, так дела не делаются.

Кажется, придется еще немного тут задержаться.

Пока Аглая приходит в себя и восстанавливает контроль над мышцами, мы с Соплей приходим к соглашению. Он — не препятствует мне и моим товарищам сходить вниз; выполняет мои распоряжения там, где они не противоречат воле Нижних Владык. Признает меня верхним хозяином этих подземелий. Я — признаю, что Сопля имеет большее право тут находиться, чем любой другой йар-хасут. Иного карлик не требует. Как я понял, ему нужен только формальный довод — предъявить этим самым Владыкам, и мое обещание подходит.

Протягиваю изрезанную ладонь, а Сопля — свою. В вытаращенных глазах Шурика — все изумление мира. Да, чуть про него не забыл…

— Вот его, кстати, тоже возьмем в свидетели, — постановляю я. — Зрителем и участником уже был сегодня. Теперь свидетелем пусть побудет.

И, погрозив гоблину пальцем левой руки, добавляю голосом Анатолия Папанова:

— Тебя посадят! А ты не воруй!

Предмет кражи — эльфийка Аглая — нехорошо ухмыляется.

Наши с Соплей ладони встречаются над чашей. Йар-хасут жмет крепко — порезы опять начинают кровить.

Перед глазами все плывет. Всё-таки сегодняшний день — это слишком для меня. Разборки с Аглаей, вторая инициация, отравление дымом. Преследование по катакомбам. Перфоманс от Чугая… Потеря магии. Я уже прижился на Тверди, но к такому калейдоскопу событий меня жизнь не готовила. Я жутко вымотан.

И это я еще не ощутил всей тоски от потери магии. Тоска придет потом. Я буду долго жалеть об утраченной силе… Долго… Но мена была — верная.

Мой расфокусированный взгляд скользит по залу. Трепещущие ресницы Аглаи. Барельефы на стенах… меня притягивает один из них, где изображен гном с весами. Изображение словно становится ярче прочих — и куда более сохранным, чем мне запомнилось. Кажется, предок глядит прямо на меня. Сжимающая весы рука словно бы подается вперед, протягивая мне…

… Силу и право. Могущество, спящее у меня в крови — хоть им и не владел прежде ни один Строганов.

Но… почему? Как это происходит? Я же отказался от магии!…Хотя нет, не так. Я отказался от фокусов с эфиром, доступных многим. Ради мены.

«Совершение великой мены может пробудить могущество, до этого часа спавшее», говорил Чугай, сам не понимая значения этих слов.

И тут Шурик вскакивает. Видимо, под шумок избавился от цепей. Скоморох, ять… Но я не обращаю внимания. Не дергаюсь.

Не отпускаю руку Сопли, держу над чашей. Аглая смотрит на меня без тени сомнения — чувствует, что я всё делаю правильно. И я тоже это чувствую.

— Что тут за… — произносит Шурик, вырвав изо рта кляп.

И…

— Успокой его, — властно говорю я Сопле, — кивая в сторону Скомороха. — Плачу тем воспоминанием, которое ты просил при нашем знакомстве — тогда, на болоте. Плачу сейчас, исполняй!

Сопля кивает. Цепи взвиваются в воздух, точно кобры — опутывают гоблина вновь, валят на пол.

Не ожидал, да? Ассасин хренов. Сопля теперь это может. Если ему заплатить.

Шурик чего-то там вякает, Аглая сейчас заорет.

Я сжимаю ладонь Сопли.

— Спокойно, — в голосе у меня звучит что-то, что заставляет их замереть. — Ты, называющий себя Шуриком Чернозубом. Похитил эту девицу, чтобы продать в рабы. До нее — еще несколько магов.

— Я не…

— Молчи. Аглая. Назови наказание, которое ты считаешь достойным этого преступления.

Эльфийка выкидывает руки вперед.

— Сожгу его нах!

Я тоже медленно поднимаю руку. Этот жест не обязателен, но так мне самому нагляднее. На полу между гоблином и эльфийкой возникают словно бы из ниоткуда, медленно проявляясь, огромные весы с двумя чашами. Дрожащие, полуматериальные. Одна из чаш полна Светом, из другой вытекает Тьма.

Мое наследие. Наконец я его обрел. Теперь оно всегда будет со мной.

— Ять! — вероятно, весы — единственное, что удерживает Аглаю от самосуда.

Весы — и еще мой голос. Замарать руки я ей не дам.

Но Шурик об этом не знает.

— Скоморох, — равнодушно произношу я, — ты слышал слова Аглаи Разломовой. Я, Егор Строганов, наследник рода Строгановых, предлагаю тебе сделку. Здесь и сейчас, при свидетелях, ты отдашь мне то, с помощью чего похищал разумных. Тогда… я клянусь, что постараюсь облегчить твой приговор.

— Да я вообще тут не при делах! — скрипит гоблин. — Поняли?

— Выбирай прямо сейчас, Скоморох. Да или нет?

— А-а, Моргот! Да! Да! Забирай! Она вообще не моя, мне подкинули!

Ловко шаря в карманах обмотанными цепями руками, Скоморох выкидывает на каменный пол белую дверную ручку. Не глядя, я знаю, что на ней выцарапана руна Ансуз. Хорошая штука — пригодилась бы форточку закрыть в медблоке.

— Вот ее и использовал, чтобы сюда проникать! К ящику и обратно. Всё! Какие вопросы еще?

— Сделка совершена, — произносит мой голос, который я слушаю со стороны. — И ее цена…

Левой рукой достаю из кармана спичечный коробок, который мне дал Степка. Открываю его, направив в сторону Шурика.

— Ее цена взята.

Закрываю коробок.

Шурик ворочается в цепях, потом начинает визжать.

— Э… э… Это чо вообще? Вы чего сделали, твари? Я… Что со мной не так⁈

Опускаю ладонь Сопли.

— Цена уплачена, — хрипло говорю я и ему тоже, — и цена эта равновесна.

Бельма Сопли покрыты черными трещинами.

— Цена уплачена, — свидетельствует йар-хасут. — Фиолетовая «Мицубиси Эклипс», ха!

Кладу перед ним коробок.

— Твоя. А это сохрани для меня. По-соседски.

Призрачные весы исчезают, рассыпавшись невесомой пылью — сияющей, как стекло под лучами солнца, и черной, как уголь. Но я знаю, что они теперь всегда будут со мной — как бы в невидимом для всех кармане.

Плачет, лежа на полу, Шурик:

— Пятнадцать лет — каждый день по шесть часов треньки, каждый морготов день… Восемь операций на связках, массажи, чжурчжэньские техники… Подрезка сухожилий для гибкости. Голодовки, ледяные ванны… Тренировка болевого порога… Пястные кости ломал и заново сращивал! И… и где?

Аглая хлопает глазами. Спрашиваю:

— Все еще хочешь его убить? Из цепей он больше не выпутается. Никогда.

И поясняю со вздохом:

— Он больше не Скоморох.

— Убить? Да… Нет. Не знаю! — мечется Аглая. — Да хрен с ним, с этим… Егор, с тобой-то случилось?

Вздыхаю:

— Инициация. Вторая у меня за сегодня… А так — третья… Ну то есть, третья, но опять первая… Понимаешь? Сам не понимаю. Короче, щас у меня будет откат. Вот, уже начался… А ты меня даже до выхода не дотащишь, чертов контур, нашел, кого и от чего защищать…

Слабость — уже знакомая куда лучше, чем хотелось бы — накатывает удушливой липкой волной. Оседаю по стеночке, но на пол не падаю — меня подхватывает упругая волна теплого воздуха.

Огонь Аглаи способен не только обжигать.

— Все хорошо, Егор, — голос глубокий, теплый. — Я о тебе позабочусь. Вот только дороги не знаю…

— Я, я знаю! Я покажу! — суетится Сопля. — Со мной не пропадете!

Чуть улыбаюсь и позволяю себе провалиться в мягкую тишину.