Кому много дано. Книга 2

Глава 5 Когда все дома

Почему-то я ожидал, что усадьба Строгановых окажется изящным белым палаццо, раскинувшемся на живописных холмах. Глупо — пора бы уже привыкнуть к сибирским реалиям. Разумеется, уперлись мы в забор, причем какой! Высоченный частокол из черного мореного дуба. Колья заострены кверху, в высоту — метров пять. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что бревна-то не простые. Древесина испещрена серебряными прожилками, которые складываются в сложные орнаменты, напоминая то ли морозные узоры, то ли старинные обереги. Прожилки слабо светятся в сгустившихся сумерках.

Ворота — две огромные, словно кованых из черненого серебра створки. Над ними перемигиваются многочисленные индикаторы охранной системы.

— Скажи «друг» и входи, — в голосе искина явственно сквозят ехидные нотки.

— Да друзья мы, друзья, друзьее некуда, — бурчит Николай Гнедич. — И кто только до сих пор использует прошивки с заезженным илюватаристским юмором…

— А раз друзья, то не сочтите за обиду пройти досмотр! — торжествующе заявляет искин. — Прошу выйти из машины… О, рада приветствовать вас, молодой хозяин! Добро пожаловать домой.

Последняя реплика относится только ко мне. Остальных просветили полудюжиной лучей разных красивых оттенков — причем наверняка они были спецэффектом, а настоящее сканирование шло незаметно. Похоже, Строгановы всерьез относились к идее «мой дом — моя крепость». Хоть это в итоге и не помогло…

От ворот вполне традиционная аллея ведет к просторному деревянному терему с многочисленными изящными башенками. Резные наличники слегка светятся и прямо-таки фонят эфиром.

С высокого крыльца навстречу нам выбегает молодая женщина, которую я узнаю с полувзгляда — и внутренне подбираюсь. Нет, разумеется, никакой угрозы тетка Ульяна для меня не представляет. Но, похоже, она была единственным человеком, который действительно знал и любил местного Егора Строганова. Имитировать его поведение я не собираюсь, так что Ульяна мгновенно просечет подмену.

Она крепко меня обнимает и шепчет:

— Я так скучала, Егорушка! Мы скоро поговорим обо всем, скоро!

Как и в унаследованных воспоминаниях, Ульяна оказалась статной, чуть в теле девушкой с простым, открытым лицом. Носит она джинсы, толстовку и, к моему изумлению, жемчужный кокошник — он странно сочетается с небрежно собранными в высокий конский хвост волосами. Но недоумение тут же развеивается — кокошник оказывается пультом управления домашним искином. Ульяна касается жемчужины и командует:

— Домнушка, накрывай на стол — гости на пороге.

— Бегу со всех ног, барышня, — ворчливо отзывается искин. — Трясутся старые косточки, волосы струятся назад.

Косточки и волосы. У искина. Нескучно живут Строгановы!

Ульяна чинно здоровается с Гнедичем, задает дежурные вопросы. Как дорога, как погода, как Васюганье — тихо себя вело или опять пришлось на магдвигатель переключаться? Николай отвечает обтекаемыми фразами — не хочет с порога беспокоить хозяйку историей моих злоключений.

В просторном холле, над изящной раздвоенной лестницей с резными перилами, висит портрет Парфена и Таисии Строгановых. Вид у обоих суровый, торжественный — словно они знали, что портрет будет использован как траурный. Оба уже официально признаны скончавшимися — три года прошло с их исчезновения…

— Вашу шубу, молодой хозяин, — вкрадчиво шепчет искин, когда из стены выдвигается вешалка. Только тут соображаю, что мои джинсы разрезаны самым неподобающим образом.

— Я к себе сперва, надо привести себя в порядок с дороги.

— Разумеется, Егорушка, — кивает Ульяна. — Ты дома, здесь все будет, как тебе любо.

Я, конечно, без понятия, где тут моя комната, но искин Домна охотно подсказывает, причитая:

— Давненько вы родные покои не навещали, молодой барин, ужо и в собственную горницу путь-дорогу позабыли.

Перебор с просторечиями, не? Я бы Домнушку перенастроил. Но коли Ульяне таково любо…

Горница Егора меньше всего напоминает комнату подростка. Казарменный порядок могли навести слуги, но нет никаких постеров, игр, комиксов… Только полка учебников по высшей математике и, неожиданно, виниловый проигрыватель, рядом стопка пластинок в конвертах. Это плохо сочетается с наполняющим усадьбу хайтеком. Наверное, Егору просто нравился винил.

На тумбочке ровным рядом выложены сложные многомерные головоломки — я бы с самой простой из них возился неделю, и то не факт, что управился бы. Нет, ну какие же мрази те, кто подставил безобидного и беззащитного больного паренька! Формально его, конечно, Мося убил. Убил, только не хотел! Та искра и правда была случайностью — я долго за Мосей наблюдал и понял, что он это не контролирует. А вот хотели Егора убить — и сделали это руками Моси — другие разумные. Те, которые его сюда засунули — именно с этой целью! Но если Егор с его интровертностью даже в приличных школах мгновенно становился парией, то в колонии он был обречен. Причем на самом-то деле суд вынес еще относительно мягкий приговор — по меркам Государства Российского Тарская колония была довольно гуманным пенитенциарным заведением, без телесных наказаний, работы на износ и каких-то особенных унижений. Я не понимал одно время, почему Егора с его психическим расстройством не отправили в профильную лечебницу, но потом выяснил, что психушек для магов попросту не существует, эти вопросы решаются куда суровее. Существование ходячих ядерных бомб, которые не способны себя контролировать, недопустимо.

Наскоро принимаю душ и переодеваюсь в вещи Егора — никаких толстовок и джинсов, только формальные строгие рубашки и брюки. Едва заканчиваю одеваться, в дверь стучат. Ульяна:

— Егорка, можно к тебе?

— Заходи!

Тетка снова обнимает меня, берет в ладони мое лицо. Она почти светится от счастья, а у меня на душе кошки скребутся. Сейчас эта славная девушка поймет, что мальчика, к которому она была так привязана, больше нет.

Но происходит другое.

— Не бойся говорить, я Домнушке велела камеру выключить… — шепчет Ульяна. — Я уже и по письмам поняла, и по тому, как ты теперь держишься… Егорушка, у тебя получилось? Ты обменял? Все, чего тебе не хватило — обменял?

Ого, так Ульяна тоже знает про Договор. Секрет Полишинеля, видать. Наверное, тех кровавых клоунов интересовал не столько он сам, сколько способ его передачи…

Врать доброй девушке не хочется, поэтому отвечаю обтекаемо:

— Все хорошо, Ульяна. Ты же сама видишь. Со мной теперь все хорошо.

— Разве ж от йар-хасут бывает хорошо? — девушка хмурится. — Что они стребовали взамен?

Ответ приходит сам собой:

— Память. Я заплатил почти всей своей памятью. Общие вещи помню, навроде школьной программы. А свою жизнь — урывками.

— Это ничего, ничего, Егорушка, — Ульяна снова сияет. — Главное, что тебе душой бессмертной не пришлось пожертвовать. А память восстановим, я тебе все-все рассказывать буду. Только бы нам с тобой не расставаться больше… Николенька прямо пока не обещал, но намекает, что есть способы. Но теперь пойдем же к гостям, неприлично так долго заставлять их ждать.

К гостям так к гостям. Спускаемся в столовую — и мое внимание тут же полностью поглощает накрытый персон на двадцать, наверное, стол. Он весь уставлен разнообразной снедью. Рыба, соленья, одного только сала четыре вида, а по центру — огромная супница с пельменями. В медном самоваре — пряный сбитень, морсы в хрустальных графинах отливают рубиновым. Все ароматы затмевает невероятный запах свежеиспеченного хлеба. И это после трех месяцев на скучном казенном харче и долгой дороги… Должно быть, урчание в моем животе слышно от самой трассы.

— Пожалуйте к столу! — улыбается Ульяна.

Немыслимым усилием воли отрываю взгляд от еды и сосредотачиваюсь на гостях. Их трое, но два лица новых. Щуку и Грома к господскому столу не позвали, должно быть, они в статусе прислуги и харчуются при кухне.

Другие двое — мужчина средних лет в строгом деловом костюме и бабуля божий одуванчик с пушистой шалью на плечах. Николай встает и представляет сперва меня, потом их:

— Фаддей Михайлович Гнедич, мой батюшка. Олимпиада Евграфовна — бабушка.

Надо же, как плотно Гнедичи здесь обосновались, даже бабулю притащили…

Ульяна гостеприимно хлопочет, расхваливая кушанья, хотя не то чтобы они в этом нуждались — для меня так точно. Налегаю на красную рыбку и моченые помидоры — красота!

Фаддей Михайлович разливает по рюмкам водку. Качаю головой:

— Не пью.

Мысленно добавив «с теми, кому не доверяю».

Фаддей равнодушно накладывает себе еду с ближайших блюд — даже, кажется, не выбирает.

— Слава Богу, что ты стал воздерживаться от мясного, Фаддеюшка, — кудахчет бабуля. — При твоей подагре это смерти подобно.

— Благодарю за заботу, маменька, но эта напасть более меня не терзает, — ровным голосом отвечает Фаддей.

— Какая благодать, когда семья собирается вместе, за одним столом, — блеет бабуля. — Егорушка, мы так за тебя переживали… Я каждый день перед образом святого Элронда свечки ставила.

— И в более практическом плане наша семья оказывала тебе содействие, — добавляет Фаддей Михайлович. — Мы наняли пятерых адвокатов, пытались доказать, что ты совершал необходимую самооборону… Но, к сожалению, следствие установило, что угрозы ничьей жизни от этого мерзавца не исходило. Так что защита смогла обосновать только состояние аффекта, в котором ты находился на момент совершения преступления.

Интересно, этот Фаддей всегда разговаривает канцеляритом? На редкость блеклый дядька, чуть отвернешься — и мигом забываешь, какое у него лицо. И как только от него произошел такой эмоциональный сын?

— Это было позорище, а не суд! — горячо говорит Николенька, не забывая подкладывать себе на тарелку закуски. — Подонок фон Бахман оскорбил Ульяну, задел твою дворянскую честь! Ты имел полное право убить его на месте. Это же была пусть не совсем по формальным правилам проведенная, но все же дуэль! Должно за братьев сражаться и за жен прекраснопоясных!

И, проглотив с вилки маринованный гриб, дядюшка добавляет:

— И за сестер, и за теток!

Приподнимаю бровь. Не особо разбираюсь во всех этих дворянских заморочках, но вряд ли внезапное убийство не защищающегося человека может быть по каким-либо кодексам квалицировано как дуэль. Похоже, новоявленные родственнички просто льют мне в уши. И где они были, все такие нежные да заботливые, когда не способного за себя постоять Егора избивали ногами в грязном душе? Не бесправные рядовые граждане ведь — дворяне, маги, владельцы крупных угодий.

— И как же ты, Ульянушка, опростоволосилась, что в свой дом допустила эдакого низкого, подлого человека… — гундит бабуля. — Где только была гордость твоя девичья…

— А попробуйте вот эту нельму, — громко говорит Ульяна и с отчаянием смотрит на Николая. Тот успокаивающе кивает ей и принимается вовсю ухаживать за бабушкой, накладывая на ее тарелку закуски и отвлекая от неудобных тем.

Остаток ужина увлеченно обсуждаем еду, погоду, цены на дрова и артефакты — чем не милый семейный вечер. Борюсь с искушением стукнуть кулаком по столу и выставить за ворота всю эту шваль, которая явно каким-то образом наживается на постигших мою семью бедах. Да и случайно ли соколик Николенька припарковал «Урсу» аккурат рядом с фургончиком тех мрачных клоунов? Ну, кто больше Гнедичей может быть заинтересован в передаче Договора?

Но что толку, когда это Гнедичи выхлопотали мне отпуск из колонии и являются моими по нему поручителями? В колонии не так уж плохо — бойцовый кот нигде не пропадет. Но находясь там, я не могу получить жизненно важную информацию.

Поэтому улыбаюсь, ем от пуза и поддерживаю светскую беседу, следя за каждым словом.

Мы с Ульяной гуляем по центру города. Морозное утро щиплет щеки. Под ногами громко хрустит утоптанный снег. Солнце золотит заиндевелые карнизы купеческих особняков. Пахнет печным дымом и свежим хлебом из булочной. Мимо проходит казачий патруль, бдительно сканируя окрестности конструкцией из черненой пластмассы и холодного титана, от которой по рукавам струятся оптоволоконные жилы.

— Ты так любил здесь гулять, когда был маленький! — Ульяна серьезно относится к своему обещанию рассказать мне все-все. — Ну как, любил… почти не плакал здесь, то есть не каждый раз. В этой кондитерской мы всегда пили какао и ели ромовые бабы. Однажды в Рождество я подарила тебе красивую книжку про драконов — все карманные деньги на нее потратила! А потом возле этого дома мы встретили плачущую девочку, и ты отдал книжку ей.

Мягко останавливаю поток чувствительных воспоминаний:

— Уля, это все, конечно, очень интересно, но давай-ка поближе к нашим сегодняшним делам. Расскажи мне, как пропали Парфен и Таисия, — не могу называть этих людей «родителями». — Кто и где видел их последним?

— Получается, что я, — бесхитростно сообщает Ульяна. — В той самой гостиной, где мы вчера гостей принимали. Я всего в третий раз была в этом доме, Тая срочно вызвала меня из пансионата, где я училась. Она не плакала, но я чувствовала, что внутри она вся дрожит. Жизнь с твоим отцом приучила ее к сдержанности, Парфен всей этой чувствительности не терпел… Она твердым голосом велела мне заботиться о тебе, пока ее не будет. Потом Парфен вызвал ее в свой кабинет, и она поднялась. После этого их никто не видел. Все камеры в доме Парфен выключил, а за ворота они не выезжали, транспорт так и остался в гараже. Следствие решило, порталом ушли. Хотя никто из них не умел ставить порталы, а от внешних вторжений дом огражден… сибирские наличники — не простые украшения. Правда, они могли сами кого-то впустить… Больше я ничего не знаю. До сих пор часто думаю — Парфен сейчас вернется и будет зол, что я убрала бумаги с его стола. И Тая расстроится, потому что ее любимая супница разбилась.

— Понятно. А что происходило после их отъезда? Как так вышло, что этот фон Бахман стал жить в нашем доме?

Ульяна насупливается — вспоминать о детстве явно нравилось ей больше. Отвечает нехотя:

— Пойми, Егор, я же даже институтского курса не окончила. Мне никогда не доводилось управлять состоянием. Влиятельной родни у меня нет, подруги — такие же девочки из пансионата, как я сама. Сперва я только заботилась о тебе, это было нетрудно, мы всегда с тобой были дружны. Но все яснее становилось, что Парфен Строганов вернется нескоро… или не вернется вовсе. Мне стали приносить бумаги, в которых я ни бельмеса не понимала — какие-то договоры, счета, регламенты… И тогда объявились Бельские, они по крови даже ближе тебе, чем Гнедичи. Обещали помощь, сказали, все возьмут на себя, — Ульяна шмыгает носом. — Ну, я и подписала для них несколько бумаг. Доверенностей, как потом выяснилось.

— Бельские тебя обижали?

— Поначалу — нет… Я их за заступников держала. И все же к тебе не подпускала, сама с ними договаривалась… уж как умела. А потом они принялись давить — мол, дела идут все хуже. Пугали, что это непременно на тебе отразится — нешто я допущу, чтобы больной мальчик без копейки остался, по миру пошел. Убедили принять в доме Александера — мол, важная птица, на многое может повлиять. И он поначалу вежливо себя держал, а потом уже стал берега путать. Я намеревалась ему на дверь указать, но гнева Бельских боялась… глупая дура… и вышло как вышло.

Ульяна вытирает глаза вязаной варежкой. Обнимаю ее за плечи:

— Полно, ты не виновата ни в чем. Ты делала что могла и не имела возможности предвидеть все. Расскажи, что случилось после моего ареста. Откуда вылезли эти Гнедичи?

— Бельские после того, что случилось с их ставленником, как в воду канули. Я не знала, что делать, где найти надежных защитников… Я боялась… — Ульяна всхлипывает. — Я так боялась за тебя, Егорушка. Плакала целыми днями. Если бы суд не принял во внимание, что ты был в помраченном рассудке… сам знаешь, что случилось бы. И тогда приехал Николенька и все устроил. Сразу сказал, что оправдать тебя не выйдет, но будет колония вместо каторги или… казни. И с тех пор Николенька и его батюшка не оставляли меня своим попечением. Доверенности на Бельских я аннулировала, Гнедичи теперь наши дела ведут. Все наше состояние обещают сберечь и приумножить к твоему освобождению. И самому скорому освобождению поспособствовать.

Ульяна так доверяет Гнедичам, в особенности статному молодому любителю Гомера… А ведь это милое семейство наверняка стоит за попыткой моего похищения клоунами-наркоманами. Жаль, что я не герой боевой фантастики — тогда без затей порешил бы и соколика-Николеньку, и скучного мордой Фаддея, и, хм, бабулю божьего одуванчика? Нет, последнее уже перебор. Почему-то с такими врагами герои боевиков никогда не сталкиваются. В реальной жизни убийство создает проблемы, а не решает их. После такого меня казнили бы или упекли бы на настоящую хардкорную каторгу, не в колонию санаторного типа. Или пришлось бы уходить в бега, навсегда потеряв то, что мое по праву рождения. Короче, не готов я за насилие и убийство платить — ни в каком смысле. А платить придется.

Поэтому нужно действовать умнее — собирать на Гнедичей компромат, искать, на чем они оступятся.

— Понятненько… А ты и Гнедич-младший… у вас серьезно?

Ульяна вспыхивает:

— Рано пока о таком говорить! Мы… душевно дружим. Ты только не думай, Николай ведет себя как подобает, да и я не так воспитана, чтоб уронить честь семьи. И я не буду играть свадьбу, пока ты в тюрьме! Но это же может скоро закончиться, Николенька обещает, можно устроить тебе досрочное освобождение.

— Он сообщил что-то более определенное?

— Тебе следует поговорить с Фаддеем Михайловичем, он — глава рода. А вот и соборная площадь!

Напротив собора — здание из стекла и бетона, в котором слету опознается торговый центр. К нему меня уверенно ведет Ульяна:

— Гостиный двор! Самое время, чтобы купить подарки. В Рождество все мы — немного волхвы…