Кому много дано. Книга 2

Глава 23 Всем сестрам по серьгам

Олимпиада Евграфовна смотрит на меня, не мигая. Это нисколько не мешает ей неспешно подносить к губам фарфоровую чашечку.

Похоже, заговорить первым — наполовину проиграть. Но это же меня, а не Олимпиаду ждут опричники, чтобы документально зафиксировать свершившуюся инициацию — в Государстве Российском любое чудо должно быть оформлено согласно надлежащей бюрократической процедуре. Это, конечно, моя страховка на случай, если Гнедичи сгоряча попробуют устранить проблему самым простым способом — но одновременно и ограничивающий во времени фактор.

И все-таки Олимпиада заговаривает первой, кивнув на планшет:

— Это ты принес, Егор? А разве воспитанникам разрешено использовать такие устройства?

Ухмыляюсь:

— Это, конечно, нарушение. Однако, полагаю, оно потеряется на фоне всех прочих. И вы понимаете, да, что уничтожение этого планшета ничего вам не даст? Один мой добрый знакомый регулярно пишет своему старому другу — так уж случилось, что занимающему не последний пост в Государевой опричнине. Вмешиваться в наши местные дела этот человек не намерен — но только пока у нас здесь не происходит ничего чрезвычайного. А вот если письма вдруг перестанут приходить ли их авторство вызовет хотя бы малейшие сомнения… знаете, маги, даже и оступившиеся — ресурс государственной важности. Продажа их частным лицам — дело серьезное. Вы знали?

— Ни я, ни Николай не знали ничего об этой афере,— отвечает бабуля, попивая чаек. — Это подтвердит хоть допрос под правдоскопом, хоть личная беседа с Государем. Да и банальная логика: маги — ценнейший ресурс, чрезвычайно глупо сбывать их на сторону за небольшие деньги, когда это богоспасаемое заведение дает возможность влиять на их жизни совершенно законными методами. Но Фаддей, действительно, пал жертвой алчности и порочных пристрастий. Разумеется, он должен ответить за свой проступок по всей строгости закона. Увы, такова уж порода Гнедичей.

Гнедичей? Да, забыл, что Олимпиада по рождению принадлежит к какой-то другой семье. Бабуля говорит самым светским тоном — словно мы обсуждаем раннее цветение плодовых деревьев. А ведь она не может не знать, как караются преступления в Государстве Российском… Дворяне вроде бы освобождены от телесных наказаний, но это по обычным статьям Уголовного уложения, а торговля магами — особо тяжкое преступление, почти как измена Государю.

Держу покерфейс:

— Так что, я отправляю улики в Сыскной приказ? Как раз представители Надзорной жандармской экспедиции здесь, они и передадут.

Олимпиада приподнимает аккуратно подкрашенную тонкую бровь:

— Почему ты меня об этом спрашиваешь, Егор? Разумеется, таков твой долг, как и у всякого подданного Государя.

Не то чтобы я ожидал бури эмоций… но речь все-таки о судьбе ее сына идет — кажется, единственного. Помнится, мы с Настей как-то смотрели исторический сериал про Италию эпохи Возрождения. Там Борджиа осадили замок, вывели под стены сына Катарины Сфорца и угрожали убить его, если крепость не сдастся. На это отчаянная тетка Катарина задрала подол и прокричала что-то вроде: «Убивайте, если хотите! У меня еще есть станок, чтобы сделать новых!»

Вот только когда я смотрел сериал, то был уверен, что Катарина не имела этого в виду на самом деле — так, фасон держала. А вот Олимпиада, кажется, всерьез. Ей правда плевать на сына — вернее, на то, что от него осталось после мены с ушлым Чугаем. Похоже, эта плюшевая бабуля и организовала мне то милое маленькое похищение по пути на каникулы в попытке выведать родовые тайны Строгановых — и от своего не отступится.

Собираюсь с мыслями. Раз воздействовать на материнские чувства не вышло, подбираю рациональный аргумент:

— Это ударит по репутации семейства Гнедичей.

— В некоторой степени — да, — легко соглашается Олимпиада. — Но в меньшей, чем ты, вероятно, полагаешь, Егорушка. Здесь, конечно, не Край Света, однако Сибирь издавна живет своим умом и своими интересами. Половина населения здесь — потомки ссыльных и каторжников. Нет того трепета перед Государством, как в центральной России. Да и магов, особенно юных и буйных, недолюбливают. Ущерб семейству Гнедичей, разумеется, будет нанесен. Но отнюдь не катастрофический.

Так-так, «мадам, вы уже торгуетесь». Тоже беру деловитый тон:

— Нет ничего ценнее репутации рода. С одной стороны, злодей должен понести наказание, с другой — он все-таки и мой родственник, путь и дальний. Так что всем будет лучше, если мы не станем вовлекать власти в семейные дела. У меня совсем простые условия, ничего рискованного или незаконного.

Олимпиада с видимым удовольствием допивает чаек:

— Излагай.

— Во-первых, я не потерплю посягательств на меня, моих однокурсников или преподавательский состав. Никаких больше… дорожных инцидентов. Обратите внимание, я не требую привилегий — только соблюдения наших законных прав. Во-вторых, я должен участвовать в принятии решения о судьбе каждого выпускника, что бы ни послужило причиной выпуска. Заметьте, я не сказал — определять его судьбу единолично. Но я должен знать, кого какое будущее ждет, и иметь право вето. Не беспокойтесь, я понимаю, что отнюдь не все здесь готовы стать частью общества. Но некоторые — готовы. И им не обязательно ждать второй инициации. Раньше, при Строгановых, в колонии действовала комиссия по представлению кандидатур на условно-досрочное освобождение. Ее необходимо восстановить. В ее составе должен быть выборный представитель воспитанников, с совещательным голосом.

— И выберут воспитанники, разумеется, тебя.

Пожимаю плечами:

— Они же не враги себе. Дальше. Аглая Разломова остается в колонии.

По рейтингу ей светит каторга, а не для такого будущего я ее спасал, в самом-то деле.

— Колония не рассчитана на содержание воспитанников, инициировавшихся вторым порядком, — резонно замечает бабуля.

— Зато им можно работать здесь. Разломова станет ассистентом преподавателя магии. Завтра вакансия откроется — и тут же закроется. Еще получим поощрение какое-нибудь за оперативное решение кадровых вопросов.

Олимпиада качает седой головой:

— Экий ты резвый, Егорушка… Все-то у тебя продумано.

— И еще, — не даю себя заболтать. — По официальным каналам или нет, а виновные должны понести наказание. Гоблин Чернозуб, известный как Шурик, должен быть помещен на каторгу и отбывать наказание там. Уверен, прицепиться к нарушению режима будет нетрудно, тут все нарушают… Что до Горшкова, он должен быть немедленно разжалован из воспитателей и переведен в… как бишь эта должность называется… ответственные за исправность отхожих мест и стоков, вот. По мощам и елей. Не думаю, что он решится уволиться. Еще оба они сделают крупные пожертвования в фонд… какой-нибудь фонд борьбы с торговлей разумными, благо суммы гонораров друг друга оба в показаниях указали. Что до Фаддея Гнедича…

Впервые за весь разговор запинаюсь. И в самом деле, возможно ли наказать Фаддея суровее, чем он сам себя наказал… Лишиться основы своей личности — о таком и думать жутковато.

— Фаддей должен покинуть колонию и не приближаться к ней более на пушечный выстрел. Пусть устроится на государственную службу. Посвятит себя служению обществу на посту какого-нибудь заведующего поставками подштанников. Должен же кто-то и подштанники пересчитывать, в самом-то деле. Де-факто этот человек — функция, как я теперь отчетливо вижу. Приспособим функцию к делу… но подальше отсюда.

— Ты многого требуешь, Егор.

— Только справедливости. Я очень реалистичен и сдержан.

— Что же… Я приму твои условия, а в ответ выдвину только одно. На должность попечителя колонии заступит Николай Фаддеевич.

Кто бы сомневался — выпускать такой жирный кусок, как колония, Гнедичи не намерены. Соколик Николенька, разгильдяй и пьяница… он тут, пожалуй, наопекает. Но с ним я, наверное, управлюсь. Скорее всего, он тоже как-нибудь запомоится, как его папенька. Яблоко от яблоньки…

— Согласен.

Интересно, зачем бабуле эти игры во власть? О душе бы подумать, в ее-то возрасте… И что означает этот монолит в основе ее личности? Обычно я интуитивно угадываю значение тех или иных компонентов, но тут…

— Зачем вам это все, Олимпиада Евграфовна? У вас же есть поместье на Урале? Ехали бы туда, провели бы остаток жизни в домашнем уюте… Честное слово, я не стал бы никак с вами воевать.

— И очень зря не стал бы, Егорушка, — бабуля тонко усмехается. — Тебя не учили, что жизнь — это бой? Я не аристократка, в отличие от вас всех. Простая земская девчонка с довольно слабым даром. Но я брала от жизни все — и не намерена останавливаться. Потому что сильные возвысятся, а слабые падут, Егорушка. Жизнь такова и никакова больше.

Где-то я это уже слышал, или, скорее читал… Плохо это или хорошо, а сам я не этого сорта герой. Пожимаю плечами и выхожу. Перевоспитывать бабулю уже поздновато. Буду искать, на чем она проколется, а до того времени придется как-то с ней и с ее амбициями уживаться.

— Настоятельно советую вам подумать еще раз, Егор Парфенович, — говорит штаб-ротмистр Надзорной жандармской экспедиции, тяжеловесно облокотившись о стол. — Распоряжаться вами я права не имею — по всем параметрам вы маг первой ступени, то есть остаетесь в ведении Тарской колонии, — штаб-ротмистр косится на пухлую пачку медицинского вида бумаг с таблицами и графиками, на составление которых его команда потратила часа четыре. — Но, учитывая уникальность вашего нового профиля, едва вы подадите прошение об условно-досрочном освобождении, Ученая Стража и жандармерия сойдутся в смертельной схватке за право принять вас на службу. Несмотря на временное поражение в правах, получите приличное казенное содержание. Повидаете страну, заведете полезные знакомства. А за первое же значимое достижение и судимость аннулируют. Ну, зачем вам чахнуть в этой убогой колонии с бесперспективными олухами? Вам бы не прогадать. Вы еще не жили! Вам надо только-только начинать.

Вежливо давлю зевок:

— Благодарю вас за участие, господин штаб-ротмистр. Но, как я уже говорил, прошение я подавать не намерен.

— Воля ваша, — разочарованно тянет штаб-ротмистр и принимается шуршать бумагами.

Видимо, за вербовку перспективного кадра ему перепала бы немалая премия. Предложение свое он сделал, как только я сказал о природе моего дара, и много раз повторял во время обследования. Меня долго и нудно сканировали, просвечивали, прослушивали — приборами, эфирными колебаниями, какими-то невнятными пассами. Я успел как следует все обдумать

Забавно — первые недели в колонии я был уверен, что попал в ад, и мечтал любой ценой вырваться отсюда. И вот, уже второй раз отклоняю предложение о полностью легальном освобождении. Причем сейчас даже отречения от фамилии не требуется. Но, как говорится в одном старом анекдоте, «есть нюансы».

Государева служба — это, конечно, разъезды, интересные знакомства, карьерные перспективы, да и наверняка вокруг неженатых опричников вертятся девицы в широком ассортименте. Но по существу — так ли это отличается от отбывания срока в колонии? Тем более с моим-то профилем. Не сомневаюсь, Государство заинтересовано в сборке разумных с определенными умениями и свойствами. Да, для применения родового дара требуется согласие вступающих в мену — однако под угрозой пыток или смерти разумный согласится на многое. Если я принесу присягу, кочевряжиться будет поздно — придется исполнять приказы. Как сказала по какому-то поводу моя тетка, «не давши слова — крепись, а давши — держись».

А потом, поступить на службу означает оставить родовые владения под управлением наивной Ульяны, которой Гнедичи вертят, как хотят. Допустим, когда-нибудь я вернусь сюда свободным человеком — но много ли к тому моменту останется от состояния Строгановых?

И еще это означает бросить под контролем бабули-психопатки горстку и так уже всеми брошенных подростков. А ведь каждый из них может стать великим магом — солью этого мира. Теперь, когда у меня появилась возможность неиллюзорно влиять на их судьбы…

А к жизни в колонии я уже привык. Тут главное — поставить себя. Многое предстоит изменить к лучшему, ну так я уже начал.

— У вас ко мне все, господин штаб-ротмистр? Обследование закончено? Я могу идти?

— Ну идите, господин Строганов, — вздыхает жандарм. — Раз счастья своего не понимаете — идите…

Пожимаю плечами. Я, может, и не понимаю своего счастья. Но точно не позволю другим понимать его за меня.

Спустившись с крыльца, сразу перехожу на бег — к ночи ударил морозец, в рубашке ощутимо так некомфортно. И жрать опять хочется, хотя жандармы и поделились со мной сухпайком. А ленивая задница Дормидонтыч так и не выхлопотал нам в холл чайник… совсем я его распустил с этими похищениями и инициациями, надо застроить.

Возле входа в наш корпус навстречу мне поднимается тонкая фигурка. От изумления притормаживаю, ботинки взметают свежий снег.

— Гланька? Ты что тут делаешь? Не замерзла?

Последний вопрос глупый — Алгая распространяет вокруг себя мягкое тепло. Едва она подходит, я словно в хорошо протопленное помещение попадаю.

— Я тебя дожидалась. Вот, ужин принесла. Присядем на минутку?

Эльфийка легко проводит ладонью — и снег со скамейки исчезает, поверхность становится сухой. Садимся, и Аглая ставит между нами сэндвич из хлеба с котлетами. Еда, должно быть, смерзлась в ледышку… глупая мысль, из рук Аглаи все выходит теплым, словно только что из духовки.

— Я хотела спросить… — говорит Аглая с необычной для нее робостью. — Этот смешной карлик, Сопля, все мне рассказал, даже несколько раз… Я знаю, от чего ты отрекся… ради меня? Ведь не… чтобы… ну, не поэтому?

— Ты канефна офэн крафивая, Глафька, — начинаю говорить с набитым ртом, потом беру паузу и дожевываю. — Но хватит уже смотреть на себя как на кусок мяса, а? Ты мерзко вела себя в последнее время. Но не потому, что ты конченая, или не потому, что ты имеешь ценность только из-за своих офигенских буферов, поэтому надо повсюду ими размахивать — иначе тебя просто не будут видеть. Это все ты сама себе внушаешь. Нет, на самом деле ты так себя вела, потому что это выбрала. И можешь выбрать по-другому.

— На самом деле, — Аглая смотрит на россыпь снега, мягко мерцающего в свете прожектора. — На самом деле я хотела сказать… я хотела попросить прощения за свои слова там, на танцполе.

— Принимается. И да, я тоже хочу попросить прощения. Тоже — за слова на танцполе.

Мы немного сидим молча — наблюдаем за кружением снежинок. Едва касаясь рыжих волос Аглаи, они тают. На ее лице — ни следа вульгарной косметики, только приглушенное сияние кожи. Так она выглядит даже ярче, чем в боевой раскраске.

— Славно простились, — усмехается эльфийка. — А я теперь зарегистрированный маг второго порядка, Егор. И при этом — отрезок. Завтра меня отправят на каторгу.

— Не отправят. Я договорился обо всем. У нас завтра очень удачно откроется вакансия ассистента преподавателя магии. Немцов говорит, ему тяжко одному контролировать эфир, когда эдакая шобла тренируется. Нужен помощник, как раз второго порядка. А у тебя резерв, гм… четвертого размера. Но это если ты согласна поработать, Гланя. А Немцов уже согласен учить тебя учить.

— Я буду много тебе должна…

Да, Аглая вела себя глупо, но она очень умна. Это и хорошо. Не имел намерения вводить ее в заблуждение.

— Не мне. Роду Строгановых. Хоть пока он и состоит из меня одного. Да, вот так мы, аристократы, вербуем сторонников. А ты думала, в сказку попала?

Аглая улыбается:

— Спасибо за честность. Моральный долг — вот что было бы невыносимо. А так понятно, да. Заметано, я на твоей стороне, Строганов. А это значит, отрезки тоже… почти все, — и добавляет нехотя: — Кроме Бледного.

Да, наш Повелитель Мух даже по меркам отрезков все сильнее теряет берега. Проблема, которая наверняка даст о себе знать в ближайшее время… но, надеюсь, не сегодня.

На сегодня довольно кризисов и их разрешений. Пора на боковую.

Аглая прощается и уходит в свой корпус. Не удерживаюсь от того, чтобы проводить глазами ее стройную фигурку.

— Гланя все мне рассказала, — говорит Вектра.

Кошусь на нее настороженно. Она такая ранимая… не обидно ли ей, что я столько сделал ради другой девушки?

Но глазища Вектры смотрят на меня с восторгом и нежностью:

— Ты такой крутой, Егор. Представляю, каково тебе было… Но я знала, ты никогда бы не поступил по-другому.

Лицо Вектры светится радостью, надеждой и бесконечной какой-то добротой. Безумно хочется обнять ее, прижать к себе и не отпускать… никогда, быть может. Но сейчас день, мы сидим на скамейке возле спортплощадки, и защитный контур в браслете никто не отключал.

Впрочем, проблема не только и не столько в этом. Прикрываю глаза. Тянуть время и преподносить новости по частям не поможет. Ампутацию надо проводить одним ударом.

— Послушай, скоро начнет работать комиссия по условно-досрочному освобождению… У тебя будет возможность покинуть колонию, даже без инициации, тем более что с твоим профилем они — редкость. Под ответственность работодателя. Но ты же понимаешь, айти-компании за тебя передерутся. Можешь уже составлять резюме, скоро начнутся собеседования.

— Ты меня отсылаешь? — тихо спрашивает Вектра.

— Да что ты, при чем тут это? В колонии у тебя нет будущего, понимаешь? А там — есть. Учеба, стажировки, работа в крутых местах. Увидишь большие города, заведешь знакомства. Жить станешь не по чужой команде, как здесь, а как захочешь сама. Ну, представь себе — красивые вещи, новые интересные друзья, развлечения на любой вкус. Зачем тебе с твоими талантами чахнуть здесь, в глуши?

Вектра молчит. Мы оба наблюдаем за поземкой, которая кружит снежные вихри. Совсем недавно я управлял порывами ветра так же легко, как дышал. Больше не могу. Теперь — другое.

То, что я говорил сейчас — это же мог бы сказать и Дормидонтыч, и кто-то из Гнедичей, и любой из сонма лицемеров, которые вяло притворяются, будто им есть до нас какое-то дело. Вроде даже и не ложь, но… забалтывание. Много слов, чтобы уйти от сути.

Эта девушка — лучшее, что случилось со мной на Тверди. И именно поэтому с ней придется расстаться. Я просто хотел получить радость в то время, которое у нас есть. Но для Вектры все это по-другому.

И она заслуживает правды.

— Да. Я тебя отсылаю.

Проглатываю едва не сорвавшееся с губ «прости». Лишней надежды давать не стоит.

— Я понимаю, — одними губами шепчет Вектра, встает и уходит.

Я с минуту бездумно наблюдаю за вьюгой, потом встряхиваюсь и иду к корпусу.

Много дел впереди.