Кому много дано. Книга 2

Глава 19 Ублюдок — это состояние души

Мы с Немцовым снова сидим в дежурке и вглядываемся в страницы записной книжки работорговца Бени. Бумага припухла от сырости, буквы расплылись и выцвели, почерк корявый — но что-то с грехом пополам разобрать можно. Воспитанники предоставлены сами себе, Макар Ильич даже отменил все свои уроки на сегодня — кажется, впервые.

Покойник алфавитным каталогом пренебрегал, группировал контакты по своей системе. Например, целый разворот отведен записям вроде «Sveta, 50 d/ch 200 d/n, b/an», которые я предпочел до конца не расшифровывать. Другие контакты вполне обычные, могут найтись у любого — шиномонтаж, ресторан, даже парикмахер — который тут, впрочем, идет под буквой Т — «tsiriulnik». Но много просто имен, кличек и непонятных сокращений. Вероятно, все это может оказаться полезно следствию, но прямо сейчас мы из этого ничего не извлечем.

Однако есть и другие и записи — сделанные на случайных страницах, поверх более старых и ровных. Почерк — адские каракули, текст сбивчивый, но явно самое интересное для нас — здесь. Я бы эти каляки-маляки даже ради спасения собственной жизни не разобрал — хотя, кажется, слово «даже» здесь лишнее. Но Немцов с усмешкой сообщил, что работа в академической среде приучила его и не к таким палимпсестам. Так что интеллектуальный труд он берет на себя, а я вроде как обеспечиваю охрану.

На расшифровку и сведение отрывков уходит около часа — Немцов выписывает результат на отдельный лист, потом читает вслух, по педагогической привычке пропуская или сглаживая особо острые выражения:

— Суки позорные… еще много эмоционально окрашенных эпитетов… вы же знали, куда я ушел. Этот гаденыш Тормоз меня столкнул и сбежал, но вы — вы почему меня не ищете? Опять эпитеты… Нога… уже перестала болеть. Даже пить теперь не хочется. Мне… трындец, трындец, это трындец. И знаете что, падлы, я все про вас напишу. Раз вы меня не искали, найдет кто-то другой, и тогда вы попляшете. Жаль, не увижу, как ваши… хм… когда заточенный кол… так, все эти подробности прямого отношения к делу не имеют.

— Действительно, давайте опустим завесу жалости. Надеюсь, Беня одними только светлыми пожеланиями не ограничился? По существу там что говорится?

— По существу покойник сообщает нам следующее. Его сообщники, которых он считает ответственными за неоказание ему помощи — Чернозуб и Горшков, известные в колонии как Шурик и Длинный. Шурик, кстати, из скоморохов…

— А имя главаря банды тут есть?

— Этого нет. То ли покойник был не в курсе, то ли… даже в своей отчаянной ситуации побоялся поминать босса всуе. Однако на этих двоих материала достаточно — определенно тянет на кол или колесование. Три уже совершенных похищения описаны — без подробностей, но по существу. Не все детали я разобрал…

Тупо смотрю на пустой пакет, где недавно было печенье — сам не заметил, как все сожрал, неловко даже. Собираюсь с мыслями:

— Сейчас, в общем-то, детали не принципиальны. Действовать будем так. У вас же есть камера в служебном планшете? Отфотографируем всю книжку, каждую страницу. При этом оригинал надо каким-то образом переправить из колонии в надежное место…

Вопросительно смотрю на Немцова. Тот слегка улыбается:

— Как то ни странно, у меня до сих пор есть друзья, которым небезразлична моя судьба. И один из них волею Основ дослужился до подполковника в одном из опричных управлений. Я могу отправить ему письмо… вернее, бандероль.

— Опасно, письма в колонии просматривают.

— Хоть это и против правил, кто-нибудь из персонала не откажет мне в любезности и донесет бандероль до почтового ящика в Седельниково. Собственно, милые дамы не раз уже выручили меня таким образом.

Хмыкаю:

— Мы что, доверим свою безопасность Почте России? Ну в смысле Государства Российского.

Немцов смотрит на меня непонимающе:

— Ты на что намекаешь, Егор? Никто не будет рисковать спиной, задерживая корреспонденцию, а в случае утраты бандероли плетьми не отделаешься… А, забыл, что ты… не из этих мест. У вас по-другому?

Потираю глаза — бессонная ночь сказывается:

— У нас, да, по-всякому бывает. Не думал, что одобрю когда-нибудь такие зверские методы наведения дисциплины в казенных учреждениях. Но сейчас нам это на руку. Как только бандероль отправится по адресу, мы потолкуем с обоими нашими фигурантами. У вас ведь здесь тоже есть математическая теория игр?

— Разумеется, — Немцов улыбается краешком рта. — Как и любому, кто чем-либо руководил, мне доводилось применять на практике дилемму заключенных. Правда, никогда прежде — столь буквально.

— Вы поймите, изначально речь не шла ни о каких похищениях! — Длинный бурно жестикулирует и поминутно поправляет треснувшие очки. — Я полагал, мы будем предлагать молодым магам работу, статус, будущее! Можно сказать, поможем тем, кто оступился, найти дорогу в жизни! Просто… по неофициальным каналам.

Подавляю зевок:

— Да-да, я уже понял — это была практически благотворительная деятельность. Но что-то же ты получал, а, Горшков?

Обычно я обращаюсь к персоналу на «вы», но тут уже не тот, как говорится, контекст. Фотографии записной книжки Бени и почтовой квитанции мгновенно сделали Длинного готовым к сотрудничеству и разговорчивым — даже чересчур. Для усиления эффекта Немцов провел краткий ликбез по Уголовному уложению, одни статьи которого предусматривали каторгу («а устроиться везде можно»), другие — чрезвычайно длительные и неприятные казни. И грань между этими статьями определялась во многом тем, кто первым даст показания на подельников. Во-первых, следственные органы ценят чистосердечное раскаяние, во-вторых, многое зависит от угла, под которым они сразу увидят события.

Поэтому Длинный — как, уверен, и Шурик Чернозуб, с которым сейчас в другой подсобке беседует Немцов — скажет сейчас что угодно, чтоб выгородить себя. Вот только мне нужна правда о том, что здесь происходит, а не что угодно…

— Поначалу получал кое-что, — признается Длинный. — Но меньше, чем было обещано. У меня четверо по лавкам, семью на жалованье не прокорм… — должно быть, лицо у меня такое, что Длинный обрывает эту жалобную песнь на полуслове. — Но с лета ничего не платили — мы же никого и не переправили. Я уже надеялся, что все понемногу сойдет на нет, а вот Чернозуб дергался — он задолжал крепко, у серьезных людей на счетчике стоял. Это его была идея с «Эскейпом». И как назло никто не инициировался три месяца, так Чернозуб озверел совсем. Батурина зубами был готов выгрызать, как я его ни отговаривал.

— Эти все подробности ты запишешь. Сколько успеешь. Меня сейчас интересует — Фаддей Гнедич был организатором похищений с самого начала?

Вопрос о главаре я задал в первую очередь — и был даже слегка разочарован ответом. Выходит, пижон Чугай не пытался направить меня по ложному следу, являясь в облике Гнедича.

— Да, он это и предложил. Еще до всякого попечительства, но Гнедичи тогда в силу входили, все думали, что Строгановы уже не вернутся… — Длинный смотрит на меня с опаской, но я сохраняю покерфейс. — И говорю же, это совсем не звучало тогда как похищения. Знал бы, что придется хлороформом ребят глушить — в жизнь не вписался бы в этот блудняк. Фаддей Михайлыч говорил, мол, определим магов в правильные места, всем польза выйдет… Убедительный такой был.

Фаддей? Убедительный? По моим впечатлениям, он и ребенка не убедит отдать конфетку…

— Знаешь, что странно, Строганов? Весной Гнедич как будто другим человеком был. Энергичный — идеи выдавал, что твой фонтан. Всего-то он хотел, на все у него был план… Говорил еще… сейчас припомню… «Мне многое надо, и я много отдам», вот как. А потом уже осенью приезжал — так будто подменили мужика. Спрашивал, почему товар не поставляем — но даже без особого интереса, будто ему все равно.

— А почему ему, на самом деле, не все равно? Суммы, которые ты назвал — по меркам Гнедичей мелочь, они же богаты…

— Гнедичи, быть может, и богаты, но поговаривают, Олимпиада Евграфовна сурова больно, семейство в черном теле держит. А Фаддей… слухи ходят, и сам вроде обмолвился пару раз… он азартен больно… был. Деньги семейные тайком от матери вложил в дело, которое считал верным, а оно возьми да и не выгори. Вот и вздумал поправить финансы, благо как раз тогда дела колонии стал решать. Но попал из огня да в полымя.

Весной Гнедичи уже решали дела колонии… А ведь еще в начале осени многие верили, что Тара под Бельскими. Вот оно как.

Впрочем, теперь у меня есть окорот на Гнедичей. Фаддей — старший мужчина в семье и глава рода… формально, по крайней мере. Это же надо так бояться родную мать, чтобы впутаться в аферу с работорговлей — лишь бы не признаваться в нецелевом вложении семейных средств. Более того, в этой афере расплатиться собственной природой, превратившись из активного обаятельного жизнелюба в безвольную блеклую тень, живущую какой-то инерцией принятых раньше решений.

Хорошо, что я на предложение Чугая не согласился. Тем более что мы отлично справляемся и без него.

— Что еще ты хочешь узнать? — нервно спрашивает Длинный.

Вроде я узнал все, что мне было важно. Теперь главное — получить это в письменном виде, потому что задушевную беседу к делу не пришьешь.

— Я вот тут бумагу принес. Не спеши, все опиши подробно. Особенно про Фаддея Гнедича: что говорил, какие отдавал распоряжения, чем сам ручки замарал… Правду пиши, додумывать не надо ничего. Я тебя здесь запру, для порядка. Сиди тихо, это в твоих самых лучших интересах. Что успеешь записать — следствие узнает из твоих показаний, что не успеешь — из показаний Чернозуба, тут уж не обессудь.

— Конечно, конечно, уже пишу!

Запираю дверь снаружи. За месяцы работы по обслуживанию коммуникаций Немцов успел обзавестись ключами от множества технических помещений. Заключенному не положено их иметь… но что у нас тут вообще происходит как положено?

Немцов как раз выходит из двери другой подсобки и тоже запирает ее. Спрашиваю:

— Ну как, раскололся твой клиент?

— Соловьем разливается, — усмехается Немцов. — Валит все на Фаддея Гнедича, естественно. А самого его, разумеется, обманули, взяли в оборот, заставили.

— Это уж как водится. Длинный тот же номер исполнял.

Немцов устало приваливается к толстой трубе:

— Через час-другой у нас будет это все в записанном виде. Что ты намерен делать дальше, Егор?

Потираю виски. Очень все стремительно произошло, я не успел толком спланировать. Но целей у меня было две — обезопасить воспитанников от похищений и обломать рога взявшим много власти Гнедичам. Нужно ли для выполнения этих целей привлекать власти? Посадить Фаддея всерьез и надолго — приятная перспектива, но это сделает всю семью моими открытыми врагами, а готов ли я к этому сейчас? Я сам пока еще заключенный, со мной много чего может произойти — в колонии трудно себя защитить. С другой стороны, так ли важен Фаддей для Гнедичей? Номинально он глава семьи, но наследник-то — Николай. Хотя если всплывет, в какие схематозы замешан Фаддей, пострадает репутация семьи. Но не фатально, это Сибирь, здесь издавна вопросики решаются по-своему, и часто без вовлечения Государства.

В общем, какой-то козырь против Гнедичей я получил, но не сказать, что разбил их в пух и прах. И, пожалуй, мои позиции будут крепче, если мы не станем запускать официальное расследование, а я придержу компромат в надежном месте и выдвину требования.

Делюсь этими соображениями с Немцовым. Он пожимает плечами:

— Сам понимаешь, Егор, если бы я сейчас стал настаивать на доверии властям и важности неукоснительного соблюдения установленных законом процедур, это было бы несколько лицемерно. Сам я свои проблемы решал… разными методами. Последствия — за мой счет. Это твоя жизнь, твои враги, твоя ответственность. Дам тебе, пожалуй, один совет.

— Какой?

— Иди поешь. Уже ужин.

Едва он это говорит — ощущаю неприятную резь в желудке. Когда я в последний раз ел? Похоже, вчера, то есть сутки назад. Но ведь и Немцов тоже.

— А вы, Макар Ильич?

— Из нас двоих растущий организм — у тебя, — усмехается Немцов. — А мне в подмогу лучше пришли Тумурова. Не в обиду тебе будь сказано, но если наши фигуранты решат взбрыкнуть и дойдет до драки, толку от него будет побольше, чем от тебя. А тебе еще решения принимать, этого не стоит делать, когда уровень сахара в крови низкий.

Тревожно оставлять стратегический на данный момент ресурс без хозяйского пригляда… но по существу Немцов прав, я изрядно вымотан, и как боец Гундрук определенно стоит большего, чем я.

Возвращаюсь в казарму, нахожу Гундрука и отправляю на дежурство. Орчара доволен, как танк — рассчитывает на продолжение приключений. Я, наоборот, надеюсь, что в этот раз обойдется без них, все произойдет быстро и скучно.

Очень кстати дежурный сигналит выдвигаться на ужин. Никогда раньше самые обычные макароны с сардельками не казались мне пищей богов.

И все-таки что-то на ужине не так… Обвожу столовку взглядом. Место Гундрука напротив меня свободно, но я же сам его отослал… Остальное вроде бы все как всегда: рядом шумно чавкает Степка, пацаны тусуются обычными группками, девчонки сгрудились за своим столом… и вот их сегодня меньше, чем должно быть.

Нет Вектры.

И Аглаи тоже нет.

А вот это хреново… Еда — это не какая-то там ерунда вроде уроков, отработок или торжественных построений. Это дело серьезное, даже отрезки из своего вонючего подвала пожрать выбираются строго по графику. Ни разу не видел, чтобы кого-то заставляли идти в столовую, а вот пропустить прием пищи можно разве что по очень серьезной причине.

Может, Гнедич каким-то образом узнал, что мы под него копаем, и принял меры? Мы с Немцовым не слишком его опасались — он с дня прибытия в колонию вел себя пассивно и как-то совершенно беззубо. Но вдруг мы этого полузомби недооцениваем? Потому что если он решил нанести удар, то не ошибся с направлением. Моя девушка — моя самая уязвимая точка…

Вот было у меня ощущение, что слишком уж гладко у нас все проходит!

Наскоро проглатываю непрожеванные макароны, бросаю посуду на столе — Мося уберет — и подхожу к Фредерике:

— Что-то случилось? Почему Вектра не пришла на ужин? Она здорова?

— Была здорова, — староста Ведьм хмурится, брови сдвигаются в монобровь. — Не говорила, что ужинать не придет. Они с Гланей вышли поговорить… В сторону танцпола вроде выдвинулись.

Вот это совсем нездорово. Танцполом иронически называют заставленный мусорными контейнерами пятачок среди складских и хозяйственных построек. Там с трудом паркуется грузовик — как раз на той неделе мы с пацанами водородные баллоны разгружали. Из-за убогого состояния того, что в доисторические времена было асфальтом, на танцполе не то что танцевать — просто ходить довольно неприятно. Недалеко — в колонии все рядом — но место уединенное. Днем там суетится хозяйственный персонал, а вот по вечерам обычно никого.

Уже на полпути вспоминаю, что забыл в столовке куртку — ну и черт с ней. Можно, конечно, магией отвести от себя пронизывающий ветер, но не хочется тратить ману на ерунду. Кто знает, на что сейчас понадобятся силы…

Обе девчонки, моя подруга и рыжая стерва, стоят возле обшарпанной кирпичной стены. От сердца чуть отлегает — Вектра жива-здорова, хотя, кажется, чем-то расстроена; похоже, разговор идет напряженный. Шагаю к ним насколько могу быстро — земля под ногами покрыта толстым слоем льда. И когда я уже рядом, Аглая кричит — слова уносит ветер — отнимает что-то у Вектры и с силой, зло швыряет эту вещь в стену.

Когда я подбегаю, Вектра стоит на коленях и собирает осколки — руки в крови, по щекам бегут слезы. В сугробе — фигурка изящного дома-терема, сияюще-белые искусственные снежинки перемешаны с грязными настоящими. Это мой подарок, его Аглая разбила.

— С-сука, — бросаю ухмыляющейся эльфийке и протягиваю Вектре руку. Она не принимает… ну да, защитный контур в браслетах. Медленно, неуверенно поднимается сама.

Вектра даже не всхлипывает — крупно дрожит всем телом, лицо опухло от слез. Сколько же она плакала… Синяков на ее теле я не видел ни разу, но есть способы причинить боль, не оставляя следов.

Я не должен был такого допускать. И больше не допущу.

Провожаю свою девушку к корпусу. Прошу:

— Из-за игрушки не плачь, я тебе куплю еще хоть тысячу таких. Расскажи наконец, что происходит! Почему эта стерва тебя обижает?

— Она… н-нет, не обижает, — всхлипывает Вектра. — Р-рука… я сама порезалась. Не надо, Егор, не сердись…

Сжимаю зубы. Это все я уже слышал. Моя девушка мне врет. Не ее вина — ее явно запугивают. Я слишком долго это игнорировал.

Девчонки шелестящей стайкой тянутся из столовой. Сдаю все еще плачущую Вектру с рук на руки Фредерике:

— Отвечаешь за нее головой. Глаз не спускай.

— Ладно, ладно, раскомандовался тут… — ворчит Фредерика, обнимает Вектру за плечи и уводит в корпус.

Кхазадам можно доверять, мои дальние предки вообще народ надежный — не то что эльфы эти психованные.

Резко разворачиваюсь и иду назад, к танцполу. Волевым усилием разжимаю кулаки, а то ногти чуть не крови впились в тыльную сторону ладоней.

Аглая не делает попытки уйти — так и дожидается меня на крохотном пятачке среди кирпичных стен. Несмотря на пронизывающий холод, она сняла не только куртку, но и форменную рубашку, оставшись в маленькой черной майке — но ее вываленные наружу прелести сейчас радуют глаз не больше, чем набитые мусором мешки. Алые волосы развеваются на ветру, в ушах блестят крупные серьги-кольца, украшенные перышками.

Шагаю к ней, впечатывая в асфальт каждое слово:

— Что. Ты. Творишь?

Стерва довольно ухмыляется. Неужели ей настолько нужно мое внимание, что она добивается его хотя бы и вот так?

Девочек бить нельзя. Даже таких, даже когда очень хочется.

Но — как там было в том меме? Наша собака не кусается, она делает больно иначе.

Закручиваю вокруг Аглаи ледяной вихрь. Он не касается ее тела — но должно стать очень некомфортно.

— Ты портишь жизнь моей любимой девушке. Я этого так не оставлю.

— В самом деле? — Аглая счастливо улыбается. — И что ты сделаешь, Строганов? Ударишь меня?

— Не буду мараться. И делать мне ничего не придется. Ты в красном рейтинге, Разломова. Плюешь на правила и мешаешь всем жить. Одно мое слово — и ты уедешь на каторгу. Если еще раз…

Аглая запрокидывает голову и заходится в приступе хохота. От ее тела летят искры, смешиваясь с моим вихрем.

— Вот это — слова не мальчика, но истинного аристократа! — выплевывает она сквозь смех. — А разговоров-то было! Такой был борец с системой! А как смог к ней присосаться, заслужил милость начальства, родственнички на горизонте замаячили — тут наш Егорка и стал собой! Показал, так сказать, истинное лицо!

Господи, и так день тяжелый выдался, а тут еще вот это…

— Да мне плевать, что ты говоришь и думаешь, Разломова. Просто. Оставь. В покое. Мою. Девушку. Еще раз увижу, что она из-за тебя плачет…

— Из-за меня? — вокруг Аглаи взвиваются ворохи искр. — Думаешь, Вектра плачет из-за меня? Совсем дурак или прикидываешься? Почему тебе надо было выбрать самую добрую, самую ранимую девушку?

— А кого мне надо было выбрать? Такую тупую шлюху, как ты?

— Да, тупую шлюху! Это тебе подходит! Потому что ты сам такой. Не понимаешь, да? Зачем ты подарил Вектре шар со своим домом — в который никогда ее не приведешь? Женишься на ком надо будет, а «любимую девушку» вышвырнешь на помойку! Аристократы всегда так делают, всегда! Правда думаешь, что это из-за меня она плачет?

Это жестоко, несправедливо… но правда. В глубине души я знал ее с самого начала. Обязательство жениться на достойной и продолжить род я принял вместе с фамилией. Но это же после колонии, после вступления в наследство — все равно что в следующей жизни! А в этой нам с Вектрой было так хорошо!

Мне. Мне было хорошо.

Это понимание причиняет боль — и я обрушиваюсь на ту, что стала ее источником:

— Знаешь, почему ты всегда будешь ублюдком, Гланя? Не по рождению! Ублюдок — это состояние души. Ты сожгла дом своей семьи. Ты все вокруг себя выжигаешь. Только и можешь, что разрушать! Безо всякого смысла.

Аглая снова смеется, широко раскидывает руки — и мусорный бак за ее спиной вспыхивает. Тут же — второй. Третий. Еще и еще. Загорается здание. Другое здание.

Так, только не раздувать огонь! Лишить его воздуха. Душу пламя в самом крупном из горящих складов. Оно тут же вспыхивает в двух… трех других местах. Пытаюсь порывом ветра вжать в сугроб саму Аглаю — и не могу. Огненное марево вокруг нее свилось коконом. До эльфийки не добраться. Потому что…

…потому что это — инициация второго порядка.

Без паники! Все это пламя мне не задушить. Помощь идет, надо продержаться! Склады — что там? В этом, левом — целый стеллаж заправленных водородных баллонов. Огонь… уже почти там. Рванут баллоны — сметет нас обоих, хоронить будет нечего. Давлю. Душу. Убираю воздух. Кровь хлещет из носа — плевать. Обрушиваю сверху снег с ближайшей крыши — он с шипением испаряется, не достигнув пламени. Снова пытаюсь убрать воздух вокруг огня — не хватает эфира, я выплеснул все досуха. Аглая, не помня себя, хохочет — она не разумная сейчас, а чистое воплощение вышедшей из берегов стихии. Пламя подбирается к баллонам.

Они взорвутся — вспыхнут казармы, наша и девушек. Обе — со стороны входа. А внутри — решетки на окнах.

Даже если помощь мчит со всех ног — она не успеет.

Мне нужен эфир.

И он у меня есть. Не думаю, откуда. Много — сколько не было никогда. Весь эфир мира, наверное.

Я методично убиваю огонь — сперва от угла с баллонами, потом дальше от них, везде. Убираю воздух, обрушиваю на пламя пузыри чистого вакуума. Крупные очаги окружаю куполом неподвижного воздуха — он быстро выгорит, а новый не поступит. Дым выедает глаза, дышать тяжко — рву на себя холодный воздух сверху, создав пузырь, и продолжаю бороться с пламенем.

Склад с баллонами потушен — но я продолжаю гасить огонь, это так хорошо, так легко! Не в человеческих силах — прекратить тратить эфир, когда его так много, когда никаких ограничений нет, когда возможно все. Кажется, всю атмосферу Тверди я способен сейчас собрать в ладонь.

Последний язычок пламени гаснет — и я падаю в горячую воду, которая пять минут назад была снегом. Опустошенный, не в силах не то что шевельнуть пальцем, но хотя бы моргнуть, хотя бы прикрыть глаза.

И поэтому вижу все, что происходит дальше. Аглая тоже медленно начинает падать — но не успевает коснуться земли. Среди клубов дыма возникает фигура… это гоблин. Шурик. Скоморох.

Быстро глянув на меня, он подхватывает Аглаю, перекидывает через плечо — и тает в дыму.

А я лежу в обгорелых обломках и бессильно смотрю, как с низкого неба падают хлопья пепла.