Кому много дано. Книга 2

Интермедия 3 Макар. Чисто колониальный детектив

Прихожу в камеру. Лукич чего-то там чеканит из фольги — судя по характерному постукиванию, очередную звезду. Маратыч завесил свою койку простынкой и сидит тихо, как мышь — медитирует. Или делает вид, что медитирует. Шурик храпит сверху — басовито, с присвистом на выдохе.

— Мужики, давайте чаю попьем, — подхожу к столу, начинаю на нем затевать приготовления к чаепитию.

— Дело, — ворчит Лукич, хотя явно обескуражен обращением во множественном числе.

С недругом, стало быть, чай пить придется — с Маратычем.

А я выставляю на стол пирожки от Татьяны Ивановны — еще теплые, накрытые вафельным полотенцем — и варенье. Сливовое, от Пелагеи Никитичны. Банка литровая, домашняя, с выцветшей наклейкой «Помидоры».

Лукич сопит одобрительно, фольгу отложил. Шурик на верхней полке, наоборот, перестал издавать рулады — значит, тоже учуял. В нашей камере запахи распространяются мгновенно, особенно запахи еды. Маратыч молчит за простынкой, но я уверен, что вылезет.

Во-первых, он сладкоежка — уж сколько раз видел, как уважаемый коллега сахар из столовки тырит. Во-вторых, как это: гном будет варенье жрать, а Солтыку — не достанется? Не будет такого. Его гордость такого не переживет.

И вот через десять минут чай заварен, чашки на столе — и мы сидим в напряжении, прихлебываем. Ну ладно, Шурик не в напряжении. Ему всё равно! Жует себе пирожок.

Пора переходить к расследованию.

Откашливаюсь, словно перед лекцией.

— Варенье у Пелагеи — балдёж, — говорю я преувеличенно радостным голосом, и сам на себя ругаюсь. «Балдёж», серьезно⁈ Это вообще что за слово такое? Его, кажется, сама Пелагея Никитична и употребляла, когда хвалилась урожаем в прошлом году… А ее лексикон не то чтобы впитывает все последние тренды. При воспитанниках не ляпнуть бы — засмеют.

Но продолжаю, стараясь звучать непринужденно:

— … И свежее! Ну в смысле, этого года. Я с ней — с Пелагеей — в медблоке как раз чаевничал, когда Батурин инициировался.

Наблюдаю за сокамерниками. И Лукич, и Маратыч дергаются, когда говорю про медблок и инициацию — Лукич имплантом моргнул, а у Маратыча ложка о блюдце звякнула. Шурик спокойно жует пирожок, макая в повидло для пущей нажористости.

Качаю головой, изображая задумчивость:

— Да-а… Жахнуло тогда знатно, конечно… Пелагея, хоть и не маг, чуть заварник не уронила. Как только вы не заметили?

— В смысле? — пищит Маратыч, и голос у него выше обычного на целую октаву. — Чего не заметили?

— Да я про инициацию же! В смысле, эфир тогда волнами пошел, как цунами почти… Вы в камере были?

Повисает неловкая пауза. Слышно, как в соседней камере кто-то включил радио — оттуда доносится приглушенный голос диктора, читающего сводку происшествий. Никто не спешит отвечать на мой, так ловко поставленный, вопрос.

Вздыхаю театрально.

— Капец, мужики, ну я же стараюсь, создаю атмосферу. Чай заварил хороший, угощение выставил… Но я не могу тут один, как это радио, вещать. Друг с другом говорить не хотите — так хотя бы со мной давайте! А то сидим, как на поминках.

— Дык а чо трындеть-то, Макар… — ворчит кхазад, ловко сминая пальцами кусок фольги. — В том-то и дело, что мы друг другу давно опротивели! Трындеть еще лишний раз… Тошно уже.

А мне неожиданно подыгрывает жующий гоблин. Видать, Шурику тоже осточертела холодная война гнома с Маратычем. Или просто скучно стало.

— В камере! — заявляет он с набитым ртом, — был, ну вроде бы! Спал, наверное! Или дремал. Или думал о вечном. Какая разница?

— Ну ты и соня! Тебя даже эфирный шторм не разбудил?

— Зэка спит — срок идёт, — ухмыляется Шурик, стряхивая крошки с майки. — Самое милое дело в этой богадельне! Лучше всякой медитации, между прочим.

Кхазад и Маратыч молчат. И оба злые.

— Лукич, ну вот ты чем был занят, а? Ничего не почуял?

— Так я же не маг, Макар.

— А это неважно. Там такое было, что ух-х! Ты вот на магнитные бури жалуешься каждый второй день. Значит, инициацию точно заметил бы!

— Магнитных бурь много в этом году, — кивает Лукич, отводя взгляд. — Солнечная активность повышенная.

Но я не даю ему свернуть в сторону:

— Небось, ты тогда попечителя встречал, как все? Свет выставлял, звук настраивал? И как там этот Фаддей — оценил встречу? Доволен остался техническим обеспечением?

Гном кряхтит, ерзает на табурете:

— Не… Не было меня на той встрече… Я, это самое… К бабе ходил, короче.

Делаю губы трубочкой и киваю: к бабе — уважаемо! А не расспросить, как прошло, и вовсе грех. У нас тут не клуб джентльменов. Скорее наоборот!

— Да ла-адно, Лукич! — пихаю его локтем, чувствуя, как напрягается под курткой крепкое плечо гнома. — У тебя ж там тоже имплант? В смысле, в интимном месте?

— Типун тебе на язык! Всё свое, кхазадское!

— А-а, кхазадский имплант… Надежный!

Посмеиваемся.

— И кто же эта счастливица? Ну-ка, колись.

— Иди в жопу, Макар, не скажу.

— Ну уж нет, борода, просим, просим! Сказал Аз, стало быть, говори и Буки. Мы тут друг другу ближе, чем родня. Чего секретничать?

— Точно, глаголь добро, Лукич, — подначивает и Шурик. — Общественность интересуется! А то мы твои похождения сами придумаем, рад не будешь!

Кхазад зыркает на меня странно. В его глазу — живом, не протезе — как будто мелькает смятение.

— Короче… К Танюхе ходил!

— Да ну? К Тане-Ване⁈ — изображаю изумление.

— Йа-а! К ней. Ну, чего уставились? Нормальная баба, между прочим.

И уткнулся бородой в чашку: мол, больше не расскажу.

А Маратыч сверлит кхазада недобрым взглядом из-за простынки. Вот прямо-таки нехорошим! Глаза как два угля тлеющих. Поспешно перевожу разговор:

— Ну а ты, Солтык? Где был, когда Батурин инициировался?

Может быть, чересчур в лоб, да и черт с ним уже. Если тут у кого-то рыльце в пушку — он и так всё понял! А время идет.

— Давай, Маратыч, колись. Чем таким важным был занят? А? Уж не диссертацию ли писал?

Мой огромный волосатый коллега поводит плечами. Пищит еще тоньше, чем обычно:

— Ну что за допрос, Макар! Что ты как ярыжка из Сыскного приказа! В бойлерке я был, вот где. Там как раз… нужно было пробу снять. С нового продукта.

— Да ну⁈ И как проба⁈ — вдруг агрессивно вклинивается Лукич, подняв брови и оторвавшись от чашки. Борода у него ощетинилась. — Как проба, коллега? Не пучит с нее? Не горчит?

Бойлерка — это место, где иные желающие бухло изготавливают втайне от начальства. Подвальное помещение, вечно там жарко и влажно, трубы капают. И брага там хорошо поспевает, и самогон вроде как гнали даже, хотя за это можно в карцер загреметь надолго. Наш Лукич претендует на тайное знание и статус гуру в области производства спиртного — и о тех, кто бойлерной пользуется, отзывается высокомерно: профаны, мол, только продукт переводят! И, например, я-то туда не ходок — если только по делу, трубу починить или вентиль перекрыть; а вот Солтан действительно чего-то в бойлерке сбраживает. Без фанатизма, но постоянно. И…

— Проба нормально! — парирует визгливо Маратыч, аж простынка заколыхалась от его возмущения. — За меня не бойся! Я, между прочим, кандидат химических наук! А сам-то как, а? Как к Танюхе сходил? Никого больше не встретил там, расскажи⁈ Может, очередь была⁈

И глядят друг на друга через стол свирепо, Лукич так еще имплантом мигает — как маяк в шторм. Попили, блин, чайку!

— Всё, мужики! Хорош! — пристукиваю ладонями по столу так, что чашки подпрыгивают, гляжу поочередно на каждого. — Ну что опять началось? Один — доцент, второй — инженер, а ведете себя как пятиклассники на перемене! Еще драку устройте тут!

Оппоненты сопят. Что-то они, блин, скрывают! Каждый! Что-то нечисто. И говорить не хотят. Боятся? Или просто уперлись из принципа?

Шурик, зевнув во весь рот, заявляет:

— Ладно, я всё. Пошел дальше дрыхнуть, — и лезет по-обезьяньи к себе наверх.

Еще бы, пирожки-то кончились! А без халявной жрачки ему уже неинтересно.

Беру пустую тарелку, расписанную облезлой гжелью — когда-то синие узоры были яркими, теперь выцвели до серости — и вафельное полотенце — им были пирожки накрыты.

— Пойду, отнесу хозяйке. Если получится добраться. Вы тут не поубивайте друг друга только. И варенье не сожрите всё — мне тоже оставьте.

Дверь камеры в коридор — открыта, такие вот у нас тюремные будни. Заперта только дверь из корпуса, но на вахте сегодня Демьян — пузатый и вечно небритый дядька, местный старожил. Не шибко приветливый, но передо мной у него должок. Небольшой.

— Как жизнь, Демьян Фокич?

— Чего тебе, Макар? — он даже не поднимает глаз от своего кроссворда.

— О помощи пришел попросить. Дело деликатное.

— Ну? — как Бугров прямо.

Машу рукой, подхожу ближе, понижаю голос:

— Да с Танькой у нас… непонятки. Надо кое-что прояснить. Вы же, Демьян Фокич, позавчера тоже дежурили? Не в службу, а в дружбу: подскажите, Маратыч или Лукич тем вечером покидали корпус? Это лично между нами будет, слово даю!

Охранник шевелит кустистыми бровями:

— Ох, Танька ваша… Обоих их не было, Макар, понял? Оба шлындали где-то. А уж который из них ходок — разбирайся сам. Я в ваши амурные дела не лезу.

— Понятненько… Спасибо, Демьян Фокич.

Танюха, она же Таня-Ваня, она же Татьяна Ивановна, из вольных — воспитательница из корпуса Веди — пару месяцев после того, как я появился в колонии, держала меня в плотной осаде. Осада была по всем правилам военного искусства: сначала разведка боем — невинные улыбки и случайные касания, потом артподготовка — пирожки и пироги, и наконец лобовая атака — явным образом вознамерилась окольцевать, как дятла. Было не очень ловко, потому как выпечка у Танюхи обалденная (тьфу ты!), я умудрился даже набрать лишних четверть пуда. Но в остальном соблюдал воздержанность — не те сейчас времена, чтобы романы крутить, — и к зиме Таня-Ваня переключилась на более перспективные кандидатуры. Впрочем, мы с ней остались друзьями — и пирожками я периодически был одариваем. По-прежнему. Как сегодня. А еще Танюха в обход официальной процедуры таскала наружу и отправляла мои письма Коле Пожарскому — а мне приносила его ответные, спрятанные под подкладкой сумки. Золотой человек, короче!

— Гхм. Да. Послушайте, Демьян Фомич. А пустите меня к Ведьмам сбегать? Я вот, Татьяне тарелку обратно отдам. И полотенце. По дружбе, Демьян Фомич! Как я вам тогда аномальную рыбку помог отобрать, а?

— Что за счеты, Макар, — бормочет охранник, откладывая кроссворд. — Я тебя и так пропущу! Только помни — пятнадцать минут, не больше.

Демьян — заядлый рыбак. Иногда забирается ловить рыбу в Хтонь. А потом мучается: опасный улов от безопасного отделить непросто — нужен маг или хотя бы тот, кто разбирается. Выкидывать рыбу жалко — некоторые экземпляры по килограмму весят, а уху никто есть не хочет — боятся. Никому не хочется поутру проснуться с дополнительными глазами или ушами, да еще и в неудобном каком-нибудь месте.

— Проходи, только быстро. Кстати, уж мог бы оставить мне пирожок! Я-то всю камеру вашу ухой угощал! Три кастрюли сварил!

— Гхм. Спасибо, Демьян Фомич! В следующий раз обязательно.

Проскальзываю наружу, но у самой двери оборачиваюсь, задаю последний вопрос:

— Ну а Шурик? Был он позавчера вечером в камере?

— Тю! Этот-то куда денется, лежебок…

Танюха загнала девок спать и теперь орет им в глубину спальни, стоя в проеме. Голос у нее, когда надо, как у сержанта на плацу:

— Ты еще потрынди мне, Разломова! Слышь, что говорю? Я тебя на стрижку завтра загоню, поняла? Космы твои рыжие нахер срежем — лысая у меня будешь ходить! Под машинку! Поняла? Если пасть не завалишь и спать не ляжешь!..

Увидев меня, тут же преображается — как по волшебству. Расцветает, щебечет, поправляет прическу:

— Ах, Макар! Макар! Какими судьбами в такой поздний час? Ну что, как пирожки в этот раз? Тесто не пересолила? — и глазом стреляет так, что мушкетеры бы позавидовали.

— Обалденные, — твердо говорю я. — Как всегда. Танечка, надо поговорить.

— Ну что ты меня пугаешь! Такой взгляд суровый… Будто я что-то натворила!

— Пошли на улицу выйдем. На свежий воздух.

— Может, в дежурку? Там чай у меня горячий, печенье есть домашнее…

— Лучше на улицу.

Танюха, вздохнув так тяжело, будто я ей каторгу предложил, тащится за мной на мороз, нервно мотая в руке полотенце. Накидывает бушлат, но не застегивает — кокетничает даже сейчас. Да с ней-то что случилось?.. Обычно она веселая, как птичка.

И едва мы выходим на крыльцо, из тьмы вырастает стремительная, огромная тень — горбатый угрожающий силуэт.

Я чуть магией с перепугу не треснул, но это… Солтык! За мной выскочил.

Танюха кокетливо ойкает, прижимает руку к груди, а Маратыч, глядя куда-то под крыльцо, торопливо скрипит:

— Макар! Ну ты должен меня понять, как коллега коллегу. То есть, я хотел сказать, как мужчина — мужчину! Короче… Лукич-то Танюшу, конечно, несколько раз приглашал на свидания, но это же ничего не значит! Так, знаки внимания! А у меня-то намерения самые серьезные! Хотя мы с Татьяной пока что не афишируем наши отношения… В смысле, я хотел сказать — начинаем афишировать прямо сейчас!

Гляжу на Татьяну Ивановну — та судорожно накручивает полотенце на кулак, точно сейчас вдарит кому-то.

Кашляю со значением.

— А. Вот как. Ну что же. Поздравляю с началом… афиширования. Коллега, я у вас на секунду похищу предмет ваших серьезных намерений. Татьяна Ивановна, отойдемте? Буквально два слова.

Волоку ее под соседний фонарь. Маратыч мечется у крыльца, точно дикий зверь в клетке — три шага туда, три обратно.

Танюха бормочет, комкая полотенце:

— Макар, ты меня пойми правильно… Я женщина не железная! Солтык — он страшный, конечно, но интеллигентный. Стихи читает… иногда. И такой… крупный! Внушительный! А кхазад — он…

— Да мне всё равно, — прерываю я, даже чересчур грубовато, но время поджимает. — Таня! Ты мне только одно скажи. Честно скажи. Выходит, позавчера вечером, когда Батурин инициировался, Солтык…

— Со мной был, — кивает наша тюремная фам фаталь, и даже в темноте видно, как она покраснела. — Мы… говорили. О литературе. И о жизни.

— А Лукич?

— Ты за кого меня принимаешь, Макар?!!

— Всё-всё-всё, Танечка! На всякий случай спросил. Для полноты картины.

Значит, кхазад соврал. Его ни на встрече попечителя не было… ни тут.

И в этот момент от фонаря доносится вскрик — пронзительный, злобный:

— Уже тут, значит, трешься, ска⁈

Оборачиваемся — картина маслом.

Напротив Маратыча, со встопорщенной бородой, сверкая глазами — и живым, и протезом — стоит Лукич. Точно два дуэлянта! И снежок еще так красиво падает, крупными хлопьями, подсвеченными фонарем… М-да. Только секундантов не хватает.

Выходит, Демьян выпустил и кхазада! Ну а что, мы ведь ему всей камерой помогали рыбу сортировать… И уху ели, хоть и с опаской…

Танюха спешит к этой парочке, расталкивая их в стороны.

— О-ой! Мальчики, не надо! Карлуша-а!

Карлуша — это Лукич.

Кхазад левой, живой рукой хватает Татьяну, притягивает к себе, обнимает за талию. А та и не сопротивляется особо!

Металлическим перстом Лукич тычет в сторону соперника:

— Макар! Он брешет! Нагло брешет!

— Насчет чего брешет? — интересуюсь я, хотя догадываюсь.

— Брешет, что в бойлерной был позавчера вечером! Знаешь, почему я это знаю?

— М?

— Потому что там я тогда был, аппарат запускал. Новую схему опробовал, с дополнительным холодильником! И меня там много кто видел — и Васька-истопник, и Семен из хозчасти. А этот вот, — Лукич сплевывает в снег, — этот не знаю, где был, но точно не там! Брешет! На голубом глазу брешет!

И, произнеся эту пламенную речь, гном победно хватает Танюху за зад. Та его по руке шлепает, но как-то не очень решительно.

Солтык втягивает воздух со свистом, набычился, сгорбился еще больше:

— Так! — поспешно рявкаю я. — Коллеги! Прекратить базар! На нас дети, вообще-то, смотрят!

Ладно, они тут, конечно, не дети уже, однако действительно смотрят — чистая правда. С той стороны к окну корпуса прилипли и Аглая, и Фредерика, и еще с пяток воспитанниц. Разломова явно рвется что-то нам проорать, а кхазадка ее удерживает.

— Меня, в целом, интересовало только одно. Не видел ли кто-то из вас перемещений инициированного Батурина. И всё понял! Лукич был в бойлерной. Солтык, гхм… в другом месте. Шурик спал в камере. Принято! Давайте вернемся домой, пока Демьян добрый. Не будем устраивать тут балаган и подводить его под монастырь. Да?

Лукич с Маратычем переглядываются.

— Ну… Так-то да, верно. Потом разберемся… Тет-а-тет!

— Вы совершенно правы, коллега.

А Танюха, отступив от обоих своих ухажеров зачем-то ко мне, неожиданно выдает:

— Всё правильно! Хоть кто-то умную вещь сказал. Мужики — как дети малые, честное слово! Только насчет Шурика вашего: почему — спал? Я его тут видала, на территории. Не спал он. Шарохался за медблоком, да еще вроде как шкерился. Небось, чтобы на встречу торжественную не загребли.

И добавляет, прищурившись:

— На санках что-то тащил, гобла мелкая. Мешок, что ли? Тяжелый такой — еле тянул. Вот же вредный! Даже работать готов, когда никто не видит и не заставляет. Лишь бы начальству поперек шерсти стать! Демонстративно не работает, а тайком — пожалуйста!

На этой неожиданной ноте я утаскиваю обескураженных Лукича и Маратыча назад в корпус. Кажется, это к лучшему, что они друг с другом не разговаривают! А вот мне есть о чем подумать. И о чем поговорить с Шуриком. Хотя тут, конечно, надо основательно подготовиться к беседе…